Разрозненные страницы - Рина Зеленая

— У них, наверное, общее областное собрание!

Все засмеялись.

Когда мы прибыли на место, все оказалось не так смешно. Насекомые кишели по всей эстраде, по всему освещенному пространству, облепили скамейки — зрители сидели, закрывшись газетами. Мошки и бабочки разных размеров, большие и маленькие, валялись на полу, ползали, летали вокруг. Положение было вполне отчаянным.

Программу вел Кирилл Бобров, очень симпатичный высокий человек с простодушным, детским выражением лица и располагающей улыбкой. Я его ругала часто за несобранность перед концертом. Иногда ему надо было напомнить, где мы находимся. Он мог, выйдя на сцену в Астрахани, сказать:

— Я рад, что сегодня мы находимся здесь, в Архангельске.

В этот раз Кирилл как-то сумел успокоить зрительный зал, с помощью добровольцев чуть-чуть отвернул прожектор в сторону и так или иначе начал концерт.

Разумеется, находчивость в профессии конферансье всегда решает все. Но немного погодя мы ахнули, увидев такой номер.

Кирилл Бобров, выйдя на сцену, чтобы объявить следующий номер, широко открыл рот, и вдруг у него изо рта вылетела и улетела огромная бабочка. Хохотал до упаду не только весь зрительный зал, но и мы, казалось, все видевшие и перевидевшие.

Когда все успокоились, Кирилл сказал:

— Это что за фокус! Вот сейчас вы увидите фокусы, так это действительно будут фокусы! — и объявил иллюзиониста.

В поезде

И еще, дорогой читатель, не сердись, что я все время напоминаю: того не было, сего не было, радио не было. Я вам больше скажу — в кино показывают избы, которые топились по-черному, лучины и овины. А мы сами сколько раз в овины бегали, и это лучше, чем в Арктике бежать на улицу в пятидесятиградусный мороз. И насчет умывания жизнь была совсем другой, чем сейчас. Но она была такой.

Баня, мытье — всегда мечта в пути, иногда выполнимая. Однажды ехала куда-то в поезде, в отдельном вагоне, наша актерская агитгруппа, по заданию. Было лето. Умывались в конце вагона. Потом вода кончилась. Мы выбегали на стоянках, чтобы наполнить водой чайник или бутылку, хоть физиономию вымыть. Дорожная копоть уже прочно на нас уселась. Вот когда мы вечером долго стояли на какой-то станции, я вдруг решила: выпрошу воду у машиниста. Я схватила ведро у проводницы и помчалась к паровозу. Добрый машинист налил мне ведро горячей воды, и я побежала, расплескивая ее, к своему вагону.

Уже все спали. Я открыла дверь уборной, принесла мыло, полотенце, мочалку и принялась мыться, отчаянно, не боясь брызгать, так как пол был железный. У человека масса деталей — не только уши, но и ноги, и шея…

Так или иначе, я проделала это омовение и отправилась в свое купе, где уже все давно спали. Я улеглась чистая и довольная завершением этой сложной операции и с жалостью глядела на тех, кто не испытывал прекрасного ощущения чистоты и свежести.

Утром я встала в чудесном настроении и с удовольствием пила горячий чай (кто-то раздобыл кипяток на станции). Когда я сидела на своей нижней полке, пришел Сева Резцов (половина нашей чудесной балетной пары — Мирзоянц и Резцов). Мы с Севой были большие приятели, и, так как он обладал невероятной памятью, я вечерами, когда не было света, или в автобусе заставляла его читать мне наизусть то «Полтаву», то «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Он посидел немного в нашем купе, а потом, когда мы остались вдвоем, сказал мне:

— Слушай, Рина… Ну, конечно, воды нет… Но все как-то хоть лицо моют. А у тебя прямо полосы грязи на щеках и на шее. Давай я тебе полью, ты хоть умойся только.

Я перестала пить чай и начала так хохотать, что он испугался. Я, оказывается, ночью размазала по себе всю копоть, а в зеркало даже не взглянула, зная, какая я чистая.

Пельмени

Поверите ли, иногда даже никак не могу решить — написать ли ту или иную страницу. Например, была на Урале с концертами, повсюду, и в Свердловске. Была у Павла Петровича Бажова. И вот теперь, вместо того чтобы написать что-нибудь интересное о нем, нужное, значительное, пишу совсем другое, неизвестно зачем. Во-первых, почему-то вспоминаю пельмени. При чем тут пельмени? Конечно, не совсем уж ни при чем.

Бажов пригласил нас, нескольких актеров, к себе домой. Милый деревянный дом, уютно; сидим, разговариваем. Немного погодя зовут к столу — есть пельмени. Все было по-домашнему вкусно, особенно после долгих путешествий по городам и ресторанам. Мои товарищи с аппетитом немедленно занялись едой: грибочками, закусками, разной рыбкой. А я с удивлением смотрела: где же пельмени? Я их так люблю! Я помнила по своему детству, что если звали на пельмени, то до них ничего другого не давали. Всегда сидели за столом и ждали, пока внесут первую порцию пельменей — громадную дымящуюся миску. А на столе стоят только сметана, масло, флакон с уксусом, горчица, соусы. А тут — полный стол всякой еды. Ну, думаю, посмотрим, что дальше будет.

И вот, когда все все попробовали, наелись до отвала, дверь отворяется и вносят огромную миску горячих, как огонь, пельменей. Все завопили, закричали от восторга. И вот уж у всех на тарелках пельмени — аппетитные, мастерски слепленные, беленькие, как красивые ракушечки. И тут же к ним и масло, и сметана, и уксус. Все оживленно принимаются за пельмени. Но что это? Минуту спустя гости жуют с трудом, едва справляются с первой порцией: они так всего напробовались и наелись, что пельмени в них уже не помещаются. А уже несут на блюде вторую порцию, новых, горяченьких. Все отказываются, больше не могут и с ужасом смотрят на меня, когда хозяйка, подцепив с блюда пельмени шумовкой, кладет их в мою тарелку, а я с удовольствием продолжаю есть и похваливать, поливая пельмени то сметаной, то еще чем-то.

А весь фокус состоял в том, что я до пельменей ничего не пробовала, даже ни одного грибочка — сидела и ждала, когда же наконец подадут мои любимые пельмени. Нет, как говорит Винни-Пух, неправильные были у Бажовых пельмени!

Потом мы сидели возле дома на скамеечке у забора, за которым был сад и огород. Павел Петрович вынул табакерочку, бумажку, свернул самокрутку и закурил с удовольствием. А я взяла в руки его коробочку лаковую с табаком и рассматривала прелестную миниатюру на крышке. Он был доволен, что я любуюсь. По-моему, сказал, что это миниатюра с картины Зичи[5], и вспомнил смешную историю.

Самый знаменитый человек на их улице — возчик, он на своей подводе на сегодняшний день настоящее золото возит — навоз. (Тогда карточки были, жили люди нелегко — картофель, огороды. Значит, навоз — это золото, это все для хозяек, для огорода.) И вот как-то, когда П. П. Бажов сидел тут, на скамеечке и крутил свою сигаретку, этот самый знаменитый Егор остановил лошадь, слез с подводы и сел на скамеечку рядом. Павел Петрович предложил ему табачку. Тот взял, сделал самокрутку, закурил, потом попросил разрешения поглядеть на коробочку. Долго смотрел не отрываясь — любовался рисунком, который как бы сиял сквозь лак своими деликатными красками. Потом вернул табакерку и, кончив курить, сказал задумчиво: