Партизанская искра - Сергей Поляков

Он показал Парфентию одну листовку из тех, что были расклеены этой ночью комсомольцами.

— Я ничего не знаю.

— Это мы выясним. Мы знаем больше, чем ты думаешь. И не прикидывайся.

— Это сделали партизаны, — пояснил Парфентий.

— Кто сказал?

— Все говорят.

— Кто это все?

— Ну, люди.

— А откуда люди знают?

— А там же написано, читайте: «Штаб партизанского отряда».

— Хорошо. Шахматы возьми с собой. Этот тоже пойдет с нами, — кивнул офицер на Мишу Клименюка.

Мать в пугливом ожидании следившая за всем, что происходило, поняла, что в дом вошла беда. Она решительно шагнула к двери и загородила дорогу.

— Куда вы его ведете? За что? Я знаю, что мой сын не виноват.

— Пусти, старуха, — грубо оттолкнул офицер.

— Нет, не пущу! Скажи, за что вы его уводите?

— Не беспокойся, мама, — промолвил Парфентий, обнимая мать, — я скоро вернусь, я ни в чем не виноват. Господин офицер, наверное, хочет сыграть со мной решающую партию… это называется реванш. Но ты не волнуйся, я все равно выиграю, мама.

Глава 19

В ЗАСТЕНКЕ

В жандармерии Парфентия и Михаила продержала всю ночь. Несколько раз начальник вызывал их на допрос, то вместе, то порознь.

Утром измученных, едва стоящих на ногах, начальник вызвал арестованных снова. Предъявленные обвинения в составлении и распространении по селам листовок были повторены. Бегло и сухо, локотенент Анушку задал те же вопросы, на которые арестованные так же твердо и спокойно отвечали:

— О листовках ничего не знаем.

В кабинете Анушку, где сейчас стояли двое арестованных, было тихо. Начальник сидел за столом и, глядя в окно, слегка барабанил по столу острыми, лакированными ногтями. Порой он вытягивал в трубочку губы, будто пытаясь свистеть. А то вдруг, закусив нижнюю губу, бросал короткий, колючий взгляд на стоящих перед ним юношей.

Парфентий с Михаилом ждали, что придумает для них и как распорядится ими начальник жандармерии. Им казалось, что допросы уже кончились, и сейчас Анушку, так и не узнав ничего, все-таки придумывает для них наказание.

Офицер встал из-за стола, вышел и остановился посредине кабинета, картинно заложив руки за спину.

— Ты можешь идти домой, — бросил он Мише, — а ты пока останешься.

Михаил не спешил уходить. Он вопросительно смотрел на Парфентия, казалось, взгляд его спрашивал: «Идти мне или остаться с тобой». Ему не хотелось уходить одному.

— Я тебе сказал — иди домой, — резко повторил офицер, — или тебе нравится здесь? Я приглашу тебя, когда будет нужно.

— Иди, Миша, — шепнул Парфентий, — зайди к нашим и скажи, чтобы не беспокоились.

— Хорошо, Парфень.

— Прекратить разговоры! — перебил Анушку. — А ты марш!

Михаил ободряюще кивнул Парфентию и вышел.

Локотенент Анушку прошелся взад-вперед по кабинету, разминая ноги, и снова сел за стол.

— Подойди ближе.

Парфентий подошел.

— Стань тут.

Парфентий стал.

— Вынь руку из кармана! — повысив голос, приказал начальник.

По тону офицера Парфентий понял, что тот, теряя самообладание, начинает раздражаться. Но юноша не испытывал той робости, которая обычно появляется у виноватого на допросе, когда он чувствует, что все нити находятся в руках следователя. Парфентий не боялся, так как был уверен, что явных доказательств его виновности у Анушку не было. Но все же сосал червь сомнения: для чего-то ведь оставили его одного. Стало быть, разговор еще не окончен. Наоборот, он видел, что сейчас офицер более воинственно настроен, чем до сих пор. Парфентий приготовился принять на себя все, с чем мог обрушиться на него начальник жандармерии. Он был доволен, что Михаила отпустили домой. Одному было несравненно спокойнее. И вообще, он сейчас с радостью согласился бы за всех отвечать один.

Анушку молчал, глядя в окно. Потом он перевел взгляд на стоящего перед ним белокурого подростка. На мгновенье у него мелькнуло сомнение: неужели, в самом деле, этот белоголовый деревенский мальчик способен на такое дело, которое подстать взрослому. Но вдруг офицер вспомнил что-то. В глазах его дрогнули злые искорки, на лице заиграли знакомые Парфентию багровые пятна. И все лицо локотенента Анушку, казалось, становилось полнее, будто набухало злостью.

— Так ты отказываешься?

— Я ничего не знаю.

— Ты писал листовку?

— Я не писал никакой листовки.

— Тогда скажи, кто это сделал?

— Не знаю.

— Врешь!

— Я говорю правду.

— Я посажу тебя в тюрьму на пять лет!

— Я не виноват.

— На десять лет!

— Я ничего не делал.

— На двадцать пять лет! Ты забудешь, что на небе есть солнце, а на земле свободно живут люди. Забудешь, что у тебя есть отец, мать.

«Ты не проживешь двадцать пять лет, гад. Тебя убьют», — подумал Парфентий, но вслух сказал:

— О листовках я ничего не знаю, хоть убейте на месте.

Голос Парфентия прозвучал так твердо и убедительно, что Анушку потерял нить разговора, сбился совсем, и теперь каким-то другим, срывающимся голосом, крикнул:

— И убью, как паршивого щенка! Ты думаешь, я забыл рощу? Или я не знаю, что ты позавчера не был на работе? Или… ты что вчера говорил?

— Кому?

— Мне, за шахматами.

— Я не помню, — солгал Парфентий, хотя прекрасно помнил все до мелочей из того, что происходило вчера на шахматном поединке.

— Что ты сказал насчет короля?

— Просто объявил ему мат.

— Ага, объявил ему мат! А как ты это сделал?

— Как всегда делают в игре.

— Ты не хитри, что ты имел ввиду?

— То, что партия проиграна и король должен сдаться.

— И больше ничего?

— А что же еще?

У Парфентия отлегло от сердца. Самое опасное — разговор о листовках-остался позади. А насчет короля было не страшно. Они сами не больно боготворят своего монарха. Парфентий не раз слышал, как «помазанник божий» становился предметом крепких солдатских анекдотов.

— А насчет капитуляции короля ты к чему сказал?

— Это у нас всегда так. Раз партия проиграна, то король падает.

— Капитулирует? — улыбнулся локотенент.

— Ну, конечно, — улыбнулся Парфентий.

В одно мгновенье с лица Анушку слетела предательская улыбка. Брови сомкнулись, недобрым блеском сверкнули черные маслянистые глаза. Он шагнул ближе и ударил Парфентия по лицу. Но этого локотененту было мало. Ярость еще кипела в нем. Надо было как-то разрядить ее. Он размахнулся еще раз. Удар пришелся по губам. От рассеченной губы Парфентий, ощутил во рту соленый привкус крови.

— Король не будет капитулировать! Москва будет капитулировать! Слышишь, ты, щенок? Шах Москве объявлен, скоро будет мат.

«Бреши, брехло, твоя воля», — подумал Гречаный и вдруг ощутил, как поднялась в нем волна неудержимой радости. Радость была оттого, что локотенент Анушку правильно понял намек на падение короля и теперь метался в неистовой бессильной ярости. Парфентию казалось, что офицер в душе признал его, Парфентия, победу над собой, а злость и побои только подчеркивали бессилие начальника жандармерии.

Офицер походил по кабинету, затем вызвал Романенко и двух жандармов.

— Двадцать пять розог, — приказал он, — а после порки покажите его мне, я посмотрю, как он будет выглядеть.

Палачи рьяно выполнили приказание начальника и бросили Парфентия на каменный пол камеры.

Некоторое время Парфентий лежал без сознания. Потом его облили холодной водой и вытолкнули за дверь.

Шатаясь, он вышел на улицу. В голове стоял звон. Глаза застилал туман. Все как-то медленно и странно плыло вокруг, даже облака в небе казались необычайными, какими-то зеленоватыми. Исполосованная спина горела огнем. С трудом передвигая ноги, он добрел до речки, присел на колени и смыл с лица и рук запекшуюся кровь.

Домой Парфентий не торопился. Как можно дольше хотелось ему сейчас побыть одному, привести в порядок мысли. Для этого он решил идти дальним, обходным путем. Перебравшись через мосток, он пошел вдоль берега лесом по направлению к острову. Он пробовал думать, но ничего не получалось. Над всеми мыслями и чувствами владычествовало одно неуемное чувство ненависти.

Он несколько раз останавливался, подолгу сидел на пеньке или просто на порыжелой осенней траве, сидел неподвижно, ни о чем не думая, смотрел, как тихо в глубоком небе плыли зеленоватые облака, то разбредаясь. то вновь слетаясь вместе, как большие диковинные птицы.

Домашние перепугались, когда Парфентий переступил порог хаты.

— Сынок! — вскрикнула в испуге мать.

На крик со двора прибежал отец. Оба долго молчали, глядя на избитого, измученного, но слабо улыбающегося Парфентия.

Отец тихонько ощупал сына кругом и, когда коснулся спины, Парфентий тихо вскрикнул.