Узаконенная жестокость: Правда о средневековой войне - Шон Макглинн

Отчаявшиеся мирные жители запросто могли превратиться в повстанцев и в поисках пищи просто смять гарнизон. У гарнизона, способного какое-то время сдерживать французов извне, явно не хватило бы сил одновременно справиться с крупным внутренним мятежом. Это были вполне реальные опасения, с которыми столкнулись Ричард Львиное Сердце у Акры и несколько греческих городов во время второго крестового похода (1146–1148), когда они отказались впустить к себе французов, предчувствуя голодные бунты. С тактической точки зрения имело смысл отогнать невоюющих подальше от стен: при их слишком близком присутствии увеличивалась угроза внезапной ночной атаки французов (нечто подобное произошло под Туром в 1189 г.) за счет того, что мирные жители дали бы им некоторое прикрытие. С учетом таких соображений неудивительно, что военный авторитет Лейси оказался бы под вопросом, если бы он допустил пребывание беженцев в замке. Однако здесь не учитывается не только его обязательство защищать невоюющее население, но и тот факт (более уместный), что беженцев допустили в крепость до ожидаемого подкрепления и операции по снятию осады с замка. И до получения письма от короля Иоанна, развеявшего надежды осажденных на помощь в будущем. Если к Лейси можно предъявить претензии за то, что он оказался неспособным защитить своих подданных, то такие же претензии можно предъявить и королю Иоанну, поскольку тот не смог ничем помочь Лейси. Именно этот аргумент использовал французский король Филипп, чтобы убедить капитулировать Руан: город должен был принять его в качестве нового владыки, поскольку прежний, Иоанн, не сделал ничего, чтобы защитить население от врага.

Почему же, с учетом эффективности этой безжалостной тактики, Филипп все-таки смягчился? Гийом Бретонский пытается уверить нас, что это было связано с природной добротой и состраданием короля: Филипп всегда «отзывчив к просителям, поскольку от рождения испытывал сострадание к несчастным и всегда готов был пощадить». Великодушные жесты наблюдались в средневековой войне и политике, однако сомнительно, что рассматриваемый эпизод относится именно к такой категории. Скорее всего, мысли Филиппа были заняты, как всегда, аспектами чисто военного свойства. Во-первых, осада длилась слишком долго. Успехи в других местах позволили Филиппу целиком сосредоточиться на Шато-Гайаре и, приложив все силы, выжать из осады максимум возможного. Для дальнейшего успеха возникла необходимость каким-то образом избавиться от беженцев. Еще более убедительное объяснение заключается в том, что с приходом весны Филипп очень боялся распространения эпидемий. Ослабленные и изможденные беженцы, особенно подверженные мору, могли, в свою очередь, стать разносчиками заболеваний в осадном лагере.

Подобная невеселая перспектива составляла предмет вечных переживаний любого военачальника. Один из очевидцев описывает, как заразная болезнь распространилась среди воинов французского осадного войска у Авиньона, на юге Франции, в 1226 году: «С трупов людей и лошадей поднялась огромная стая черных мух, которые проникали в шатры, палатки и под навесы. Не в силах отогнать мух от чашек и тарелок, многие внезапно умирали». Именно во время этой осады умер от дизентерии сын Филиппа II, Людовик VIII. Идея о забрасывании осажденных кусками разлагающегося трупного мяса представляется весьма знакомой, однако эпидемии должны были в не меньшей степени опасаться и сами осаждающие. В 1250 году в Брешии (Ломбардия) среди городских животных возникла опасная эпидемия. Животных вывели за ворота, чтобы они смешались с животными из лагеря осаждающих.

По мнению некоторых историков, информация Гийома Бретонского о «бесполезных ртах» отдает неуместным сенсуализмом. Подобные же упреки адресуются монахам, писавшим о средневековой войне. Вообще, многие средневековые хронисты были склонны к преувеличению, особенно когда дело касалось каких-то мрачных подробностей, но это само по себе не опровергает сути повествования. А что могли чувствовать люди, зажатые фактически между двух огней на голых скалах, не имеющие пищи и крыши над головой, чтобы выдержать сырую и холодную зиму? Разве их участь не была ужасной? Конечно, самый зловещий и мрачный эпизод у Шато-Гайара — это поедание новорожденного младенца. Это может быть чистым вымыслом, а может и не быть. В этом смысле бумага или пергамент все стерпят. Однако в таких ситуациях вполне могли иметь место факты каннибализма, и здесь уже не до литературных аллегорий. Репутацию каннибалов приобрели истощенные тафуры во время первого крестового похода. Летописцы сообщают о поедании человеческой плоти в Мааррате в 1098 году. Рассказы о каннибализме сопровождают также осады Кале и Руана во время Столетней войны. Хуже того, Фруассар и ряд других историков пишут о насильственном каннибализме, насаждаемом из садистских побуждений — речь идет о Жакерии во Франции. Даниэль Бараз продемонстрировал, как обвинение в каннибализме зачастую применялось в качестве способа по возможности сильнее очернить противника. Что касается событий у Шато-Гайара, то отношение Гийома Бретонского к мирным жителям пропитано глубоким сочувствием: ведь их реальный враг пребывал в безопасности за толстыми стенами замка. Более того, летописец не скрывает, что суровые испытания беженцев начались с прямого указания того же Филиппа.

И, наконец, в повествовании Гийома Бретонского есть черты реализма, поражающие своими параллелями с современностью. Те, кто выжил, разделили судьбу многих голодающих пленников нацистских концлагерей, когда Филипп велел дать им пищу. Так, в Бельзене британские солдаты накормили множество узников местного лагеря смерти, отчего у несчастных началось желудочное кровотечение. Упоминание о человеке, отказавшемся отпустить хвост собаки, сходно с эпизодом с членами экипажа китобойного судна «Эссекс», потерпевшего кораблекрушение в 1820 году. Когда их шлюпку, наконец, обнаружили, то двое оставшихся в живых моряков не хотели расставаться с костями, которые все время глодали, стремясь продлить свое существования. Это были кости других моряков, их товарищей…

Безье, 1209

Когда речь идет об эксцессах и произволе средневековых войн, то обычно в качестве примеров приводят крестовые походы. Их рьяные религиозные мотивы, естественно, представляли главный предмет для всяческого обесчеловечивания противника. Тот факт, что крестовые походы совершались в приграничные территории христианской Европы и были направлены против людей совершенно иной культуры и общественного уклада, делал условия для совершаемых зверств еще более приемлемыми. Это подтверждают жестокие войны с мусульманами на Ближнем Востоке и Пиренейском полуострове (Реконкиста), а также против варваров на границах Восточной и Северной Европы. Альбигойский крестовый поход в начале XIII века был в этом смысле не менее ужасным, чем остальные. И все-таки, поскольку события развивались на юго-западе Франции, здесь не шла речь о межгосударственном противостоянии, а различия между участниками конфликта носили, скорее, религиозный, а не этнический характер. Поэтому при попытке найти объяснение имевшему место чудовищному кровопролитию есть соблазн опереться на острые религиозные расхождения противоборствующих сторон, однако ответ получится неполным. Чтобы целиком понять случившееся, мы должны снова исследовать пресловутую военную необходимость.

Альбигойский крестовый поход начался летом 1209 года. За год до этого он был провозглашен папой Иннокентием III против графа Раймонда VI Тулузского. Это произошло после убийства папского легата Пьера Кастельно, которое якобы совершил вассал графа. Упомянутый легат прибыл на юг Франции, чтобы заставить светских правителей вроде Раймунда искоренить катарскую ересь. Антиклерикальное движение богомилов, возникшее на Балканах, оказало влияние на дуалистическую религию катар, в которой добрый бог духовного мира находился в вечном сосуществовании со злым богом материального мира. Чтобы освободить свои души от материальных уз человеческого бытия, катары стремились обрести форму чистоты, определяемую их названием (катары — в переводе с греческого «чистые, неоскверненные»). Это закреплялось молитвами в определенные часы пятнадцать раз в течение дня и ночи, а также отказом от таких житейских, светских вещей, как молоко, яйца, мясо и половые сношения. Мировоззрение катаров получило большое распространение. Подавление этой ереси доставляло Церкви нешуточную головную боль, поскольку у многих представителей знати и высшего духовенства были родственники, проповедовавшие еретические идеи. С учетом веры в двух богов, отрицания Святой Троицы и — что самое страшное, — отречения от римской католической церкви, было проще считать своенравное катарское христианство не еретическим течением, а другой религией.