Неоконченные предания - Джон Толкин

К изумлению эльфов, Турин расхохотался во все горло.

— Ну разве не забавно? —вскричал он. —Милая моя Ниэнор! Из Дориата к Дракону, а от Дракона ко мне! Что за подарок судьбы! Смуглая и темноволосая, невысокая и хрупкая, словно эльфийское дитя, — ни с кем не спутаешь мою Ниэнор!

— Да что ты, Турин!— удивленно возразил Маблунг. —Она была высокая, синеглазая, златовласая — обликом подобна своему отцу Хурину. Ты не мог ее видеть!

— Не мог, говоришь? Почему же не мог? Хотя да, я ведь слеп! А ты не знал? Слепец, слепец, с детства застила мне глаза темная мгла Моргота! Оставьте меня! Уходите прочь! Ступайте, ступайте в Дориат — пусть зимняя стужа оледенит его! Проклятье Менегроту! Проклятье вам! Только этого недоставало — теперь наступает ночь!

И Турин помчался прочь, как ветер. Эльфов охватило недоумение и страх. Но Маблунг воскликнул:

— Что–то небывалое и страшное случилось в этих местах! За ним! Поможем ему, как сумеем — он обезумел и близок к смерти!

Но Турин обогнал их, и прибежал к Кабед–эн–Арасу, и застыл над обрывом. Он услышал рев воды и увидел, что все деревья вокруг увяли, и жухлая листва печально опадает на землю, словно зима пришла в начале лета.

— Кабед–эн–Арас, Кабед–Наэрамарт! — воскликнул Турин. — Не стану я осквернять воды, что омыли Ниниэль. Зло за злом творил я, и злее всего — последнее из моих деяний.

И он выхватил меч и воскликнул:

— Привет тебе, Гуртанг, Смертное Железо! Один ты у меня остался! Но ты не ведаешь ни повелителя, ни верности — верен ты лишь руке, что владеет тобой. Чья кровь устрашит тебя? Примешь ли ты Турина Турамбара?

Дашь ли ты мне скорую смерть?

И ответил клинок ледяным голосом:

— Да, я выпью твою кровь, чтобы забыть кровь Белега, моего хозяина, и кровь невинно убиенного Брандира. Я дам тебе скорую смерть.

И Турин воткнул рукоять в землю и бросился на меч, и черный клинок отнял у него жизнь.

Тут прибежал Маблунг, увидел огромную тушу мертвого Глаурунга и Турина рядом с ним; и опустил он голову, вспомнив Хурина, каким видел его в Нирнаэт Арноэдиад, и помыслив о страшной судьбе его рода. В это время пришли туда люди от Нен–Гирита посмотреть на Дракона, и зарыдали они, увидев, как погиб Турин Турамбар, эльфы же, узнав, что означали слова Турина, ужаснулись.

— И я замешан в судьбе детей Хурина, —горько молвил Маблунг. — И вот я неосторожным словом погубил того, кто был дорог мне.

Они подняли Турина и увидели, что меч его сломан. Так погибло все, чем владел Турин.

Тогда многие взялись за работу: принесли дров, обложили ими Дракона и сожгли его, так что от него остался лишь черный пепел, и кости его растолкли в прах. То место навсегда осталось голым и черным. А над Турамбаром насыпали высокий курган там, где он погиб, и с ним положили обломки Гуртанга. Когда все было сделано, эльфийские и людские менестрели сложили плач по Турину и Ниниэли, поведав о его доблести и ее красоте, а на кургане поставили большой серый камень, и эльфы вырезали надпись дориатскими рунами:

ТУРИН ТУРАМБАРДАГНИР ГЛАУРУНГА

А ниже добавили:

НИЭНОРНИНИЭЛЬ

Но ее нет там, и никто не ведает, куда умчали ее холодные воды Тейглина.

Так кончается «Повесть о детях Хурина», самая длинная из песней Белерианда.

Во введении, существующем в различных вариантах, сказано, что, хотя «Нарн и Хин Хурин» написана на эльфийском языке и содержит немало эльфийских преданий, особенно преданий Дориата, создана она человеком, Дирхавелем, жившим в Гаванях Сириона во дни Эарендиля и собиравшим все сведения о доме Хадора, какие он мог получить от людей и эльфов, беженцев из Дор–ломина, из Нарготронда, из Гон–долина и из Дориата. В одном варианте введения сказано, что Дирхавель сам принадлежал к дому Хадора. Эта поэма, самая длинная из песней Белерианда, была его единственным творением, но эльдар высоко ценили ее, ибо Дирхавель писал на наречии Серых эльфов, которым владел весьма хорошо. Он использовал эльфийский размер, который называется «минламад тент/эстент»1», — этим размером издревле слагали «нарны» (повести в стихах, предназначенные не для пения, а для рассказывания). Дирхавель погиб во время нападения на Гавани сынов Феанора.

С того места, где Турин со своими людьми поселился в древнем жилище Мелких гномов на Амон–Руде, и до путешествия Турина на север после падения Нарготронда, где снова начинается «Нарн», детально разработанного повествования не существует. Однако из множества пробных набросков и заметок можно извлечь некоторые сведения, которых нет в кратком изложении «Сильмариллиона», и даже отрывки связного повествования в том же масштабе, что и «Нарн».

В одном отрывке описывается жизнь изгоев на Амон–Руде после того, как они поселились там, и устройство Бар–эн–Данведа.

Поначалу изгои оставались довольны своей жизнью. Еды было вдоволь, и у них имелось хорошее убежище: теплое, сухое, и места в нем хватало всем, даже с избытком: они обнаружили, что в этих пещерах при нужде можно расселить сотню человек, а то и больше. За первым залом располагался другой, поменьше. У стены был очаг, а над ним — дымоход; он шел через скалу, и его выход был искусно спрятан в какой–то расселине на склоне горы. Были там и другие комнаты, куда вели двери из больших залов или из коридора, что соединял их. Там были спальни, мастерские, кладовые. Делать запасы Мим умел куда лучше изгоев, и у него было множество сосудов и сундуков, каменных и деревянных, очень древних на вид. Но большинство комнат теперь опустели: секиры и прочее оружие, что висело в оружейнях, заржавело и запылилось, полки стояли голые, и праздны были кузни. Лишь в одной шла работа — в маленькой мастерской, что примыкала к дальнему залу и имела общий дымоход с его очагом. Мим иногда работал там, но никого другого туда не пускал.

До конца года они больше не совершали набегов, а на охоту или собирать пищу выходили обычно маленькими группами. Но они долго не могли научиться находить дорогу обратно, и, кроме самого Турина да еще полудюжины людей, остальные так и не привыкли к ней. Однако видя, что человек, искусный в таких делах, может отыскать их логово и без помощи Мима, они днем и ночью держали стражу вблизи расселины в северной стене. С юга им ничто не угрожало: взобраться на Амон–Руд с той стороны было невозможно; но днем на вершине обычно стоял часовой — оттуда было далеко видно. Склоны вершины были очень крутыми, но туда все же можно было подняться — к востоку от входа в пещеру были высечены грубые ступени, ведущие наверх, до того места, где склоны становились более пологими.