Дитя бури - Генри Хаггард

Таким образом, не имея выбора, я отправился в Нодвенгу. Очевидно, мне было суждено увидеть финал драмы.

Глава XV. Мамина требует поцелуя

По прибытии в Нодвенгу я захворал и пролежал в моем фургоне около двух недель. Какая у меня была болезнь, я в точности не знаю. Вероятно, это была нервная лихорадка, которая явилась результатом переутомления от сильных переживаний и волнений. Болезнь эта осложнилась еще и странными головными болями, вызванными раной, полученной мною в битве.

Когда я начал поправляться, Скауль и мои приятели зулусы, приходившие навещать меня, сообщили мне, что по всей стране происходили страшные беспорядки и что за приверженцами Умбулази все еще охотились и их убивали. Некоторые из партии узуту даже настаивали, чтобы и я разделил их судьбу, но на этот счет Мпанда был непреклонен. Оказывается, он публично заявил, что тот, кто поднимет оружие против меня, его друга и гостя, тем самым поднимет его против него, короля, и что это будет причиной новой войны. Таким образом, узуту оставили меня в покое, считая, может быть, более благоразумным довольствоваться достигнутыми ими результатами.

А результаты были большие. Кетчвайо был теперь верховной властью, а его отец представлял собою нуль. Хотя он и оставался главой нации, но было объявлено публично, что Кетчвайо был ногами его, а вся сила была в этих подвижных «ногах», а не в склоненной «голове». У Мпанды осталось так мало власти, что он не мог защитить даже собственного домашнего очага. Однажды я услышал сильный шум и крики, доносившиеся, по-видимому, из королевского крааля. Как потом выяснилось, Кетчвайо объявил Номантшгали, жену короля, колдуньей. И, несмотря на мольбы и слезы отца, он заставил ее казнить на его глазах. Так много времени прошло с тех пор, что я не помню, была ли Номантшгали матерью Умбулази или одного из других убитых принцев.

Несколько дней спустя, когда я был уже опять на ногах, Мпанда прислал мне в подарок быка. Гонец, который привел его мне, поздравил меня с выздоровлением и сообщил, что я не должен опасаться за свою жизнь. Кетчвайо поклялся, прибавил он, что ни один волос не упадет с моей головы.

— Если бы я желал убить Макумазана, — сказал Кетчвайо королю, — за то, что он сражался против меня, то я мог бы это сделать у Индондакузуки. Но в таком случае я должен был бы убить тебя, отец мой, так как ты назначил его командиром своего полка и послал против меня. Но я люблю его, потому что он храбр и принес мне хорошую весть, что мой враг Умбулази умер от разбитого сердца. Кроме того, я не желаю ссориться с англичанами из-за Макумазана, а потому пошли ему сказать, что он может спать спокойно.

Гонец сказал далее, что на следующий день назначен суд над Садуко и Маминой и что желательно было мое присутствие.

Я спросил, в чем их обвиняют. Он ответил, что против Садуко выставлено два обвинения: во-первых, что он был виновником гражданской войны; во-вторых, что, подтолкнув Умбулази к войне, в которой погибло много народа, он сам играл роль предателя, покинув его посреди боя со всеми своими полками — гнусный поступок в глазах зулусов, к какой бы партии они ни принадлежали.

Против Мамины были выдвинуты три пункта обвинения. Во-первых, что это она отравила ребенка Садуко, а не ее первый муж Мазапо, который невинно пострадал за ее преступление. Во-вторых, что она бросила Садуко, своего второго мужа, и пошла жить с другим мужчиной. В-третьих, что она была колдуньей, опутавшей Умбулази своим колдовством и заставившей его добиваться трона, на что он не имел никакого права.

— Это такие западни, что Мамине придется идти очень осторожно, чтобы не попасть в одну из них, — сказал я.

— Да, инкоси, в особенности если западни вырыты во всю ширину дороги и на дне каждой из них вбит кол. О, Мамину можно уже считать мертвой, и она заслуживает этого, так как, несомненно, она самая большая преступница во всей стране.

Я вздохнул, так как мне невольно стало жаль Мамину. Гонец продолжал:

— Черный Владыка (то есть Мпанда) послал меня к Садуко сказать ему, что он разрешит повидаться перед судом с тобой, Макумазан, если ты этого пожелаешь, потому что король знает, что ты был его другом и можешь дать свидетельство в его пользу.

— А что на это сказал Садуко? — спросил я.

— Он сказал, что он благодарит короля, но ему не о чем говорить с Макумазаном, чье сердце бело, как его кожа и чьи уста говорят только правду. Королевская дочь Нанди, которая все время с ним — она не хочет покинуть его в беде, как все другие это сделали, — услышав эти слова Садуко, сказала, что он прав и что по этой причине и она считает, что нет необходимости видеться с тобой до суда.

Я подумал, что настоящая причина нежелания меня видеть заключается в том, что Садуко стыдился меня, а Нанди боялась услышать от меня о каком-нибудь новом вероломстве ее мужа, о котором она еще не знала.

— С Маминой же дело обстояло иначе, — продолжал словоохотливый гонец. — Как только ее привели сюда с Зикали Мудрым, у которого она скрывалась, и она узнала, что ты, Макумазан, в Нодвенгу, она попросила разрешения повидаться с тобой…

— И ей разрешили? — испуганно прервал я, потому что я вовсе не желал видеться с Маминой наедине.

— Нет, не бойся, инкоси, — с улыбкой ответил гонец, — король отказал ей. Он сказал, что стоит ей раз тебя увидеть, и она околдует тебя и вовлечет в беду, как всех мужчин. По этой причине ее сторожат только женщины и ни одному мужчине не разрешают даже близко подходить к ней. На женщин ее чары не действуют. Но говорят, что она весела, поет и смеется. Она рассказывает, что у старика Зикали ей было очень скучно, но что теперь она попадет в такое место, где так красиво, как на поле весной после первого теплого дождя, и где будет много мужчин, которые станут оспаривать ее друг у друга и сделают ее счастливой и великой. Вот что говорит она, и, может быть, она как колдунья знает, как выглядит обиталище духов.

Я промолчал, и гонец ушел, сказав, что вернется на следующий день проводить меня к месту суда.

На следующее утро, как только подоили коров и выпустили скот из краалей, он действительно пришел с конвоем из тридцати человек. Все это были воины из полка Ама-Вомбе, оставшиеся в живых после великой битвы. Когда я вышел из фургона, они встретили меня громкими криками «Инкоси!», и их восторг при виде меня, на которого они смотрели как на товарища, был трогателен. По дороге их командир рассказал мне, что после того как третий полк атаковал их и прорвал кольцо, небольшому отряду ама-вомбов, от восьмидесяти до ста человек, удалось пробиться сквозь ряды неприятеля и спастись, бежав не по направлению к Тугеле, где погибло столько тысяч, а к Нодвенгу, где они явились с рапортом к королю.