Сталинская гвардия. Наследники Вождя - Арсений Замостьянов

Суслов не любил пересматривать однажды затверженные истины и пристрастия. Строго соблюдал субординацию и не любил «самодеятельности», не любил инициативных выступлений «не по чину». Не менее важна для него была и иерархия цитат с ленинскими кирпичами на вершине пьедестала. С юности воспитанный на богоборчестве, он и в послевоенные годы непреклонно участвовал в антирелигиозных кампаниях. Суслов был фактическим автором постановления 1948 года «О мерах по усилению антирелигиозной пропаганды». Формулы того постановления долго были руководящими, их вариации переходили в новые постановления: «Некоторые члены партии из факта победы социализма и господства социалистической идеологии в нашей стране сделали ошибочный вывод, что теперь можно не вести антирелигиозную пропаганду и что религия будет отмирать сама собой… Нельзя успешно решать задачу коммунистического воспитания трудящихся, не ведя борьбы против религиозной идеологии. Задача преодоления религиозных предрассудков и суеверий имеет в период перехода от социализма к коммунизму важное значение». Суслов был мотором хрущевской антирелигиозной кампании. Но в брежневские годы, когда власть Суслова над идеологией была безмерной, государство стало относиться к Русской православной церкви с большим уважением. Сохранилась легенда, что и Суслов однажды дал телефонное указание заняться реставрацией церкви Иоанна Богослова, что стоит между Бронной и Тверским бульваром, на маршруте сусловских прогулок. Правда, храм этот при советской власти так толком и не отреставрировали.

Куда противоречивее оказался «сталинский вопрос». Сталин ценил Суслова за марксистско-ленинскую начитанность, за умение аргументировать каждый политический шаг с точки зрения классиков. При Хрущеве Суслову пришлось с помощью тех же цитат критиковать Сталина. Правда, он предпочитал не козырять фамилиями, чаще говорил о нарушениях принципа коллективного руководства. Хрущеву этого было мало. Ф.М. Бурлацкий пишет: «Почему Хрущев так долго терпел в своем руководстве Суслова, в то время как убрал очень многих своих оппонентов? Трудно сказать – то ли он хотел сохранить преемственность со сталинским руководством, то ли испытывал странное почтение к мнимой марксистско-ленинской учености Михаила Андреевича, но любить он его не любил. Я присутствовал на одном заседании, на котором Хрущев обрушил резкие и даже неприличные нападки на Суслова. «Вот, пишут за рубежом, сидит у меня за спиной старый сталинист и догматик Суслов и только ждет момента сковырнуть меня. Как считаете, Михаил Андреевич, правильно пишут?» А Суслов сидел, опустив свое худое, аскетическое, болезненное, бледно-желтое лицо вниз, не шевелясь, не произнося ни слова и не поднимая глаз. Тот же Бурлацкий вспоминает, как Хрущев на февральском пленуме 1964 года намеревался расправиться со сталинизмом устами Суслова. Бурлацкому и Белякову поручили составить речь. «К утру речь была готова, аккуратно перепечатана в трех экземплярах, и мы отправились к Михаилу Андреевичу. Посадил он нас за длинный стол, сам сел на председательское место, поближе к нему Беляков, подальше – я. И стал он читать свою речь вслух, сильно окая по-горьковски и приговаривая: «Хорошо, здесь хорошо сказано. И здесь опять же хорошо. Хорошо отразили». А в одном месте остановился и говорит: «Тут бы надо цитаткой подкрепить из Владимира Ильича. Хорошо бы цитатку». Ну я, осоловевший от бессонной ночи, заверил: цитатку, мол, мы найдем, хорошую цитатку, цитатка для нас не проблема. Тут он бросил на меня первый взглядец, быстрый такой, остренький, и сказал: «Это я сам, сейчас сам подберу». И шустро так побежал куда-то в угол кабинета, вытащил один из ящичков, которые обычно в библиотеках стоят, поставил его на стол и стал длинными худыми пальцами быстро-быстро перебирать карточки с цитатами. Одну вытащит, посмотрит – нет, не та. Другую начнет читать про себя – опять не та. Потом вытащил и так удовлетворенно: «Вот, эта годится». Цитатка, заключает Бурлацкий, и впрямь оказалась что надо.

В те же пиковые годы антисталинизма Суслов приветил самого Солженицына. «В кинозале подошел к нам высокий, худощавый, с весьма неглупым лицом человек и уверенно протянул мне руку, очень энергично стал ее трясти и говорить что-то о своем крайнем удовольствии от «Ивана Денисовича», так тряс, будто теперь ближе и приятеля у меня не будет», – этот порыв на хрущевской встрече с интеллигенцией объясняется просто. В 1962-м Суслов считал позицию Солженицына полезной для партии и Советского государства. Следующие книги покажутся вредными – и никакого снисхождения к Солженицыну Суслов не потерпит. Суслов – фигура не ностальгическая. Слишком уж кислую репутацию создали ему комментаторы эпохи, да он и сам никогда не был артистом-популистом. Творческая интеллигенция самолюбива и обидчива: а Суслов плавал в ее акватории исключительно, чтобы карась не дремал. К нему нельзя было обращаться с позиций «художника», зато в формате «как коммунист с коммунистом» Суслов общался запросто и даже задушевно, без спеси. Вот писатель Лев Сергеевич Овалов – автор «Майора Пронина», посаженный по клеветническому доносу в 1941-м, а при Хрущеве реабилитированный с восстановлением партийного стажа. Овалов был убежденным большевиком – и на аудиенциях у Суслова, что называется, «находил понимание». Речь шла, конечно, не о выбивании квартир и загранвояжей, а о творческих вопросах – о чем можно и нужно писать романисту-коммунисту?

При Хрущеве Суслов (всем обязанный Сталину!) активно участвует в критике «культа личности» с излюбленных радикально коллективистских позиций. Однако идеолог понимал, что перечеркивать тридцатилетний героический период истории СССР нельзя. Он был куда менее радикальным критиком Сталина, чем такие высокопоставленные ученые марксисты, как секретарь ЦК П.Н. Поспелов или главный редактор хрущевской «Правды» А.М. Румянцев, которых после отставки Хрущева Суслов низвергнул с высоких постов. Но Суслов в 1957-м поддержал Хрущева, стал основным докладчиком на пленуме, разоблачившем «антипартийную группировку». Он хладнокровно предал своих учителей и коллег по сталинскому ареопагу – Кагановича, Молотова, Маленкова. Каганович, выдвигавший Суслова во время чисток 1930-х, на пенсии придумывал ему нелестные прозвища. Не простил ревизионизма и Молотов, кратко охарактеризовавший многолетнюю работу Суслова на идеологическом фронте: «Мало понимал». В книге Феликса Чуева «Сто сорок бесед с Молотовым» есть и свидетельство сталинского первого секретаря ЦК Компартии Грузии Акакия Мгеладзе: «Мгеладзе рассказывал и о Суслове. Позвонил Сталин: «Приедет лечиться Суслов, обрати на него внимание, он туберкулезник, прими его получше». Я хорошо его принял. А он столько говорил о Сталине: «Пойми, ведь только благодаря Сталину мы все так поднялись, только благодаря Сталину все у нас есть. Я никогда не забуду отеческое внимание Сталина ко мне. Если бы не Сталин, я бы умер от туберкулеза. Сталин меня вытащил, Сталин меня заставляет лечиться и лечит!» Может, он рассчитывал, что Мгеладзе все это передаст Сталину? Ну а что говорил Суслов о Сталине в хрущевско-брежневские времена, напечатано в газетах…». Суслов критиковал сталинизм, намереваясь построить свой идеальный «реальный социализм». Но Суслова пугали шатания Хрущева, его хаотические попытки расквитаться не только со Сталиным, но и с победами сталинской эпохи.