Маленький лорд (Трилогия о маленьком лорде - 1) - Юхан Борген

- Ты была самой красивой из всех дам в Эттерстаде, - сказал он и, обняв ее за талию, повел в комнату. - Шампанское лилось рекой?

- Глупости! - сказала она. - Кристина была красивее. Все были красивее меня. Нет, они пьют мало. Летчик вообще трезвенник. Зато говорили, говорили без конца, я за ними не поспевала, совсем отвыкла от французского.

Счастливые, умеющие забывать, стояли они друг против друга. Опять ловкие слова, которые так легко приходят на язык и так легко забываются, опять эта спокойная, тихая вода, скрывающая опасные омуты. Как тяготила его в последнее время эта игра! И вдруг он заметил, что больше его ничто не тяготит. Притворяться было удивительно просто. Может, это и не притворство? Вилфред уже не ощущал себя одиноким защитником бастиона, на который посягают объединенные силы матери, дядей и школьных учителей.

- Тети Кристины не было на приеме, - сказала она. - Ее забыли пригласить, они спохватились, им стало неудобно, ей дважды звонили.

Он окинул ее быстрым взглядом. Неужто опять этот проклятый инстинкт? Ведь она же сказала, что волновалась.

- Но у Кристины нет телефона, - сказал он резко.

- Они звонили в кондитерскую. Она часто туда заходит по воскресеньям навести порядок.

- Значит, ее сегодня там не было, - сказал он. Он сам отметил излишнюю запальчивость своего тона.

- Ну, разумеется, - легко согласилась мать.

Но теперь ему захотелось выяснить, в самом ли деле существуют эти таинственные силы, передающие от человека к человеку все тайные помыслы.

- Можно было за ней послать, если уж ее присутствие было так необходимо.

Но она опять уклонилась.

- Да, конечно, - ответила она устало. - Я об этом как-то не подумала.

Что это? Ирония? В нем опять шевельнулось недоверие.

- Впрочем, может, ее и дома не было! - с вызовом заявил он.

- Не понимаю, Маленький Лорд, - сказала она, и он отметил, что она нарочно назвала его этим именем, - почему ты так горячишься...

Спокойно, спокойно, подумал он. Не искушать судьбу, ничем себя не выдать, ведь не хочет же он, чтобы она догадалась. Ведь не хочет? Ну разумеется, нет!

- Прости, - ответил он, - видишь ли, я все еще парю в небесах.

Она бросила на него беглый взгляд, словно догадываясь о двойном смысле его ответа. Ах, и зачем только придумали это слово "инстинкт", зачем его так часто повторяют. Этот "инстинкт" только все запутывает, громоздит догадку на догадку, вносит смуту в жизнь. О, если б все люди были просты и неразговорчивы, как фру Фрисаксен, как... да, хотя бы как Эрна...

- Кстати, знаешь, кто был сегодня в Эттерстаде? Эрна! Я видела ее в толпе за канатами. Все семейство явилось.

- И отец ее, конечно, объявил, что благодаря скорости аэроплана перестал действовать закон всемирного тяготения.

- Как не стыдно, Вилфред, - сказала она. - Я убеждена, что Эрна страшно тобой гордилась.

- Ну а ты, мама?

- Страшно гордилась. Но ведь ты мне еще ни слова не сказал о том, что ты чувствовал...

Опасность миновала. О Кристине больше не было речи. И Вилфреду захотелось еще чуть-чуть походить по краю пропасти.

- Что я чувствовал? - спросил он.

- Ну да, когда летал.

- А, ты об этом!

Мысли вновь потянулись к тому, о чем невозможно было забыть, и казалось, он властен своей волей вновь призвать все только что происшедшее в потемневшую комнату. Последние отблески мерцающих вод отражались в зеркале, оправленном в тусклую золоченую раму.

- Чувство это - изумительное...

- Изумительное? Но ведь тебе же было страшно!

Он глянул в зеркало. Серебристо мерцая, переливались в нем воды залива.

- Страшно? Да, страшно. Конечно, мне было страшно. Особенно подъем...

- Ну да... Подъем. А голова не кружилась?

Залив в зеркале стал серым. Значит, ушли последние лучи.

Собственное отражение в зеркале глядело на него выжидательно. И тут он увидел другое отражение - того, кто висел на стене в углу.

- Мамочка, - сказал он, - ты только не сердись, что я тебя спрашиваю. Скажи, отец, он... пользовался успехом?

Она тотчас встала и подошла к окну.

- Что ты имеешь в виду? Как это - успехом?..

- Ну, он... в общем, он нравился?

- Кому? - Голос был сух и отрывист. Она смотрела на Фрогнеркиль.

- Ну, дамам, и вообще...

Она повернулась к нему, но не двинулась с места. Белая, тонкая, стояла она в черном квадрате окна. Он не мог разглядеть, какое у нее выражение лица.

- Почему ты спрашиваешь? - сказала она.

Ему нужно было увидеть, какое у нее лицо. Он не хотел делать ей больно. Но остановиться он не мог.

- Что же в этом странного? Ты никогда ничего не рассказывала.

Она сделала было движение к нему, но осталась на месте. Казалось, будто во тьме за окном она ищет опоры, союзника. Тогда он подошел к ней.

- Я напугал тебя, мама?

- Чем же? Вовсе нет. Конечно, тебе хочется знать. Вполне понятно... Послушай, мой мальчик... - Она вдруг обняла его за шею; теперь они оба стояли лицом к окну. - Тебе кто-то говорил об отце?

- Вот именно, что нет. Ты, например, ни разу.

Они оба глядели на темную воду в последних отсветах уходящего дня. И говорили, словно стоя перед зеркалом. От этого им было не так одиноко.

- Отец твой очень нравился, - сказала она. - Людям. Дамам в том числе.

Как легко она увернулась от точного ответа. Вилфреда это задело. Она говорит с ним как с ребенком, да к тому же, конечно, втайне сердится.

- Можешь ничего не рассказывать, - сказал он обиженно и отошел от окна. Часы на камине грустно тикали, наполняя комнату тишиной. Он понимал, что ей больно. Но он не обязан об этом знать.

- Зачем же ты тогда сказала мне о стеклянном яйце? - вырвалось у него. Ему хотелось уйти. Ему не хотелось покидать поднебесье, где еще парила его душа, его тело. Ему хотелось побыть одному - больше ему ничего не нужно.

- История с мадам Фрисаксен тебе ведь известна, - сказала она.

- Ты права, мама, - ответил он. - Конечно, все это глупо с моей стороны. Да и не так уж я любопытен.

Ему хотелось покончить со всем этим, от всего отделаться. К нему вновь возвращалось приятное безразличие.

- Кстати, я забыл сделать уроки,- сказал он.

Вот и предлог, теперь она вполне может сказать: - Боже мой, как же так! - Она может отыграться и напомнить сыну, что долг прежде всего, а потом уж развлечения и сенсации.

Но она отмахнулась: - Подумаешь, уроки! - Она словно приготовилась к бою. А ему хотелось все сгладить и остаться одному. Она подошла к камину, зажгла сигарету; это случалось редко...

- История эта не единственная, - сказала она. - Да и какая там "история"! Это было правило.

Вилфред сел покорно и устало, слушая почти без всякого любопытства. Она тоже села, не отрывая глаз от огонька сигареты.

- Люди так и льнули к нему. И он к ним тоже. В каком-то смысле. То есть, может, он их и презирал, не знаю, а может, просто ему никто не был нужен, он и сам-то себе не был нужен. В каком-то смысле люди заполняли его жизнь. А в каком-то смысле - наоборот. Но ты не поймешь.

Он сел поближе, вежливо пододвинув к ней пепельницу.

- Может быть, ты не понимала? - осторожно спросил он.

- Да. Я не понимала. Я и теперь не понимаю. Впрочем, я больше не думаю об этом. Почти не думаю.

- А я нарушил твое спокойствие?

- Да! - Она улыбнулась. - Ты нарушил мое спокойствие. Всегда кто-нибудь нарушает спокойствие в самый неподходящий момент.

- Мама, но это ведь было так давно!

- Да, давно. Теперь это прошлое. Этого нет. И все же иногда оно возвращается.

- О, я понимаю, мама. Зря ты считаешь, что я глуповат.

- Нет, мой мальчик, я не считаю, что ты глуп, вовсе нет! - вздохнула она грустно. - Дело просто в том, что ты ребенок... И у меня никого нет, кроме тебя... Ах, я знаю, что ты скажешь... ты не ребенок. Может быть, ты прав, не знаю, я ничего не знаю! В том-то и беда, что я ничего не знаю.

Он подсел к ней на диван. Он чувствовал, что она чуть не плачет, но сдерживает слезы, не хочет расплакаться.

- Плевать я хотел на отца, - сказал он и добавил примирительно: - Как говорит дядя Мартин.

- Ах, дядя Мартин! Он столько раз меня убеждал рассказать тебе все. - И она грустно вздохнула.

Он сказал:

- Мама, сделай одолжение, не проводи со мной этой беседы, которую взрослые считают обязательной, когда их ребеночек подрастет.

Неужели она смеется! Возможно ли? Рядом с ним во тьме раздался приглушенный беспечный смешок. Он же говорит совершенно серьезно! А ей смешно! Вот так мама! Честное слово, она неподражаема!..

- Понимаешь, в твоем отце что-то такое было, - вдруг с жаром сказала она. - Ему просто покоя не давали.

- Кто покоя не давал?

- Люди.

- Бабы?

- Да, бабы! - Она словно смаковала вульгарное слово. - Ты ведь знаешь, он был морской офицер, - добавила она так, будто это все объясняло.

- Да, на портрете он в форме.

- Ну, конечно... Но он недолго пробыл во флоте. Он ушел.

- Надоело?

- Да. То есть... Ну да, ему надоело. И он пошел в торговый флот и заработал кучу денег. Все просто поражались. Он был такой ловкий.