Мешок кедровых орехов - Самохин Николай Яковлевич

— С улицы! — зло сказала Клавдия. — С какой улицы-то?.. Он куда поехал — знаете? В Хосту. Там его санаторий. А это Сочи. Паразит! Вот он какие ванны принимает! Вот он как лечится, кобель мордастый!.. Говорили мне люди: не пускай! Туда добрые-то не ездят — потаскухи одни да распутники… Не поверила, дура. «Езжай, Петенька, отдохни, поправь здоровье…» Ну, пусть только приедет, пусть только заявится, змей подколодный!..

Федоскин заявился через трое суток. Приехал он днем, жены дома не было, дверь ему открыла мать.

— Привет из Хосты! — весело поздоровался Петр, не подозревавший, что атмосфера в доме накалена до предела. — Как вы тут? Живы-здоровы? — Он поставил чемодан в коридоре, разулся, прошел в комнату. — Клавдия-то что, на дежурстве сегодня?.. Слышь, мам?

— Знать не знаю! — фыркнула мать. — Ушла и ушла. Она мне теперь не докладывается. С вами, идолами, с кpyry сойдешь… Она вон на развод собралась подавать, Клавдия-то.

— Чего-о-о? — обалдел Петр. — Даете вы… Опять, что ли, перецапались?

— Перецапались?! — встала перед ним мать. — Их ты… страмец! Кому там цветочки-то покупал, а?

— Какие цветочки?

— Такие! Видели мы по телевизору вон, все видели. Как шел — морду-то рассупонил. Думал, никто знать нe будет. А тебя, дурака, скрытым аппаратом и засняли. Доигрался, сукин кот!

— Елки! — сообразил Петр. — Так это ж… кино! В кино я там попал… Здесь, что, показывали? Вот дела… Ведь это как получилось…

Но тут он осекся. Подумал, что рассказывать матери, как все получилось, бесполезно. Надо ведь начинать с того, почему он вместо Хосты в Сочи оказался. А как ей втолкуешь, что это почти одно и то же — ближе, чем от дома до работы доехать. Они с ребятами после обеда уехали, а к ужину вернулись в санаторий. Искали в Сочи знаменитый пивной бар «Петушок» — мужик один насоветовал. Ну, пока искали, решили маленько освежиться — остановились возле бочки-цистерны. Тут к ним подскочил паренек в белых штанах: так и так, товарищи, помогите документальному кинематографу. Делов всего ничего, на пять минут: пройти в магазин, купить по цветочку. Снимать — кто в лицо не желает — будем со спины или в профиль, деньги вам сразу же возвратят, а за работу получите по трешке.

Мужики, поскольку все маленько на взводе были, согласились. Давай, дескать, а что! Поможем искусству. Если, конечно, не врешь — не про алкоголиков снимаешь. Если не про алкоголиков, то шуруй и в лицо — мы не боимся. Гляди только, чтобы все красивые получились.

В общем, снялись. Петр даже деньги не отдавал — протянул сжатый кулак, а другой рукой взял цветочек. Тут же они расписались в ведомости, получили по трояку и, радуясь нечаянному заработку, отправились в пивной бар. Где и усидели свой гонорар под разговор о легкой жизни артистов.

Вот как оно было — смешно и неправдоподобно. Про такое не матери — дружкам рассказать. Да и то могут не поверить.

Петр махнул рукой.

— Ай, да ну вас, — сказал, — бешеных… Делать нечего — вот дурь в голову и лезет.

Он ушел на кухню, сел там, достал сигареты.

Отмахнуться-то он отмахнулся, но понимал, что скоро теперь эту кашу не расхлебать. Клавка, видать, подняла пар до красной черты. Вон мать уже про скрытую камеру толкует — это Клавкина работа, точно. Мать и слов таких не знает… А, черт! Петру и в голову не пришло тогда, что этот вшивый магазин всему Союзу покажут. Подумаешь, барахла-то… Космический корабль они, понимаете, запустили. Газопровод построили… Раззвонились как…

Мать просунулась в кухню, стала учить Петра:

— Ты вот что, повинись-ка, милок. Придет Клавдия — ты и повинись.

— Чё это я виниться буду, — буркнул Петр. — Не в чем мне перед ней виниться. Пусть разводится, если ума нет.

— То-то, что ума не нажили… А ты ей скажи: их там много, мокрохвосток-то этих, они, мол, сами вешаются. А ты у меня одна. Я вот к тебе вернулся, не куда-нибудь. И не нужны мне они, сучки эти, на дух не нужны. Ну, виноват, ну что же теперь — детей сиротить из-за какой-то? Я, мол, ее и не помню, а увижу — не узнаю…

— Мать! — сморщился Петр. — Иди займись чем-нибудь… Ты научишь… Она же, после такого заявления, все тарелки об меня перебьет.

— Ну, гляди, а я предупредила, — обиженно поджала губы мать. — За вас же, чертей, душа болит.

Пришла Клавдия (она не на дежурстве оказалась, в магазин, наверное, выбегала); Петр слышал, как она зло громыхает чем-то в комнате, шваркает, дергает что-то — и ему до смерти не хотелось выходить.

Пришлось, однако, выйти.

— Клава, — сказал он, — ну че опять накрутила?

Жена молчала, не поворачивалась к нему.

— Ты подумай головой-то, — стал убеждать ее Петр. — Ну, если бы я на самом деле там… как вы тут себе вдолбили, так неужели я такой дурной, что сниматься бы полез?

— А ты умный, да?! — затряслась Клавдия. — Умеешь, значит, как по-тихому делать? А тут промахнулся маленько? Не вышло по-тихому?

— Тьфу! — в отчаянии сказал Петр… — Это надо же — так повернуть. Дичь какая-то! Кабачок «Тринадцать стульев».

— Плюй, плюй! — Клавдия словно даже обрадовалась. — В душу наплевал — плюй дальше! Жена отмоет. Но ты у меня!.. Ты не отмоешься, учти! Я завтра же, завтра пойду на производство, расскажу им, как ты по льготным путевочкам отдыхаешь, чем занимаешься. Может, они тебе вторую вырешат…

— Сходи — насмеши людей! — Петр тоже взорвался. — Ну, спасибо — встретила! Лучше б не приезжать. Лучше б нырнуть там, где поглубже, и не выныривать! — Он сдернул с вешалки пальто и выскочил за дверь.

«Съездил! — думал он, шагая по улице. — Отдохнул, бляха-муха. Подлечил нервы».

Идти ему было некуда: друзья еще с работы не вернулись. Разве прямо туда — в автохозяйство?.. Он поколебался малость и повернул к трамвайной остановке.

Пока ехал в трамвае, решил, что правильно делает: надо там раньше Клавки появиться. Она, может, и грозится только, но черт ее душу знает. Возьмет и прилупит. Тут много ума не надо, а она вон и последний растеряла. Никто, конечно, в такую собачатину не поверит, но ведь засмеют потом мужики, затравят. Год будут цветочки эти склонять. Надо, значит, самому спустить все на тормозах. Преподнести в виде южного анекдота. На тему «как я был артистом». Подстелить, короче, соломки. Пусть сразу проржутся.

На работу он подгадал к концу обеденного перерыва. Ребята как раз забивали в комнате отдыха «козла». Федоскина они встретили бурно, заголили на нем рубаху и поволокли к шкапу — сравнивать. У них в комнате стоял старый коричневый шкап, который специально не выбрасывали, держали, как эталон загорелости. Всех отпускников, побывавших на юге, прислоняли к этому шкапу, и если у кого загар оказывался по цвету слабее, с такого полагалось угощение.

Федоскин сравнение выдержал, о чем ребята искренне посожалели.

Вторая проверка была тоже традиционная, чисто мужская.

— Ну, отчитывайся перед коллективом, — сказали ему. — Сколько шайб на выезде забросил?

Федоскин этого вопроса ждал, приготовился к нему:

— Вот клянусь, мужики, ни одной.

— За месяц?! — не поверили ему. — Дак что ж ты там делал? Груши околачивал?

— Клавка вот тоже не верит, — засмеялся Петр.

— И правильно делает. С такой шеей по месяцу не выдерживают.

— Я уж и сам пожалел, — сказал Петр. — Надо было… А то теперь оправдывайся ни за плешь… Меня вдобавок по телевизору показали, — заторопился Петр. — Как я цветы покупал…

— Тебя по телевизору? — удивились мужики.

— Ну. В артисты попал. Рассказать — ухохочешься. — И он начал рассказывать — Собрались всей компанией в Сочи. Хотели в пивном баре посидеть. Бар там есть — прямо с завода, по трубам, пиво поступает, свеженькое. А где он — точно не знаем. Потом-то нашли, он за парком Ривьера оказался, а сначала не знали. А жара… Ну, остановились возле винной бочки, в каких у нас здесь квас продают, взяли по кружке…

— Вина?.. По кружке?.. Ни фига себе!

— Так оно же слабенькое. Чуть крепче пива. Мы сперва стаканами пили, а потом видим: местные из кружек…