Генерал Снесарев на полях войны и мира - Виктор Будаков

Бой под Монастыржеской трижды-четырежды отбрасывал Снесарева на самую границу гибели, и Андрей Евгеньевич не раз вспоминал его и в письмах, и в беседах с женой, и в дневнике.

…Городок Монастыржеска полыхал добиблейским, довременным полыхом. Огонь не щадил ни камня, ни дерева, ни человека. Снесарев с горсткой спешенных казаков выбирался из города последним из отступавших, и град осколков, и железные рои пуль, казалось, в любой миг оборвут попятный, арьергардный шаг начальника штаба, дивизия которого то ли залегла за холмами, то ли вовсе полегла.

В полуверсте от Монастыржески за увалом пригородной гряды ему попались впереди отступавшие, но остановившиеся, может, от усталости, а может, от уязвлённости из-за своего лихого бега. Урядник Линейного полка, годами вполовину моложе начштаба, отдал ему лошадь (позже за спасение своего начальника он был отмечен Георгиевским крестом). Австрийцы наступали неудержимо-вдохновенно, казалось, что их семикратно больше, окружение возникало неожиданно и повсюду.

Снесарев всё-таки пробился к своему штабу. Там был и начальник дивизии Павлов, человек большой отваги, умелый в наступлении, но не любивший обороняться. А приходилось именно обороняться. Австрийцев было куда больше. Снесарев, мига не теряя, наинужным образом располагал казаков и пехотинцев, под злой посвист ищущих пуль ездил верхом меж молодыми, ещё не побывавшими в боях воинами, дабы поднять их дух. На какую-то четверть часа выдалось затишье. И снова наступательные команды на немецком, и снова пулемётный, винтовочный огонь. И не успел оглянуться, как его и двух хорошо знакомых ему офицеров — Голубинского и Ковалёва — цепко, с трёх сторон и ближе сотни метров, окружили. Казаки смешались. Начальника штаба ранило, а дважды на его глазах раненный Го-лубинский был убит: словно бы споткнулся, упал и больше не встал. Снесарев потом не раз с тоской вспомнит своего товарища, но здесь пришлось собрать волю и чувства в кулак, чтобы отвести однополчан от паники и прорвать окружение. Казалось бы, позади самое худшее. Но тут снова волнами пошли австрийцы. Пуля пробила фуражку, обожгла волосы. Тяжело раненная кобыла Галя немыслимо как дотянулась до спасительного оврага.

Через год, в письме к жене 12 августа 1915 года, он напишет: «Целый этот день, от туманного холодного рассвета до тёмной ночи, я балансировал между жизнью и смертью… И вспоминая всё это, я не могу не видеть во всём благосклонности ко мне судьбы, и дальнейшие дни моей жизни я вправе считать благосклонным подарком Создателя».

7

Из обзорно-аналитических работ военных историков и мемуаристов русской эмиграции — Головина, Доманевского, Байова, Гулевича, Кондзеровского, Гурко, Данилова, Деникина, Лукомского, а также оставшихся на родине Зайончковского, Белого, Базаревского — видятся как общая картина войны, так и штрихи, частности, без которых и самой картины нет.

В августе — трёхдневные бои в створе рек Гнилая Липа и Золотая Липа. Двадцать четвёртый армейский корпус овладел сильно укреплённым Галичем почти без потерь. Сводная казачья дивизия заняла Станислав и устремилась на Калуш, Болехув, Стрый. Укреплённый Миколаев после внушительной артподготовки был взят тоже почти без потерь, гарнизон частью попал в плен, а частью отступил. Вскоре армиями генерала Брусилова и генерала Рузского был взят и Львов, и командарм Брусилов в главном городе Галиции, во дворце наместника обосновался вместе с армейским штабом. И Львов, он же Лемберг, тоже «почти без потерь»? Уклончиво-страховочный эвфемизм «почти без потерь» — частый гость в военных сводках, трудах, мемуарах. «Почти» включает гибель хотя бы одного воина? Но разве жизнь одного человека не потеря невосполнимая, даже если этот человек мал-безвестен?

Мировая война заглотнула и выплеснула с противостоящих сторон не только горы металла. Но и горы бумаги: директивы, донесения, рапорты, реляции, наградные листы, не говоря уже о мемуарных, документальных, художественных страницах, ею вызванных. И обе стороны «изъяснялись» на языке, не совсем обычном, изобилующем и штампами, и метафорами, враз становящимися штампами. Там битвы «разгораются», словно они костры или зори; бой «закипает», словно какой-нибудь бульон; высотами, городами и деревнями «овладевают» — будто речь, по крайней мере, о женщинах; ещё город «взят» — как если бы взят нож со стола; сражение «выиграно», словно некое спортивное состязание. Ну и уж коли «наши», то наступают, отступают, штурмуют, обороняются непременно геройски, отважно, доблестно, храбро, бесстрашно… Некий военный чиновно-журналистский жаргон. А за словами — жизнь и гибель воина, сотен, тысяч, миллионов их!

Снесарев — большую часть месяца в каждодневных боях, видит кровь и смерть. В августе он полмесяца не пишет жене ни строчки. Вроде и не было Бучача и Монастыржески. И лишь в письме в конце сентября называет навсегда для него памятные местечки и фамилии убитых и объясняет своё молчание так: «Я не хотел тебе писать об этом по многим причинам. Есть и у нас убитые (немного) и раненые… Мне как-то не хотелось быть вестником смерти, да и люди-то все близкие… мы и в своём-то кругу стараемся говорить об этом поменьше…»

В самом начале августа в письме из Ходорова он затрагивает вопрос, к которому будет возвращаться снова и снова на протяжении всей своей военной страды: «Не знаю, привела ли ты свою мысль в исполнение: поступить сестрой милосердия… мне думается, что это дело не плохое, но ты всё равно от меня будешь не близко: мы, кавалерия, всё время впереди, а ты очутишься где-либо сзади… А наши малыши? Я не хочу на тебя нажимать, так как считаю твою мысль высокой и строго субъективной, но думал бы, что достаточно и моей работы на пользу родины…»

Итак, Снесарев, взирая на фронт панорамно и без иллюзий, понимает с незатуманенной очевидностью, что не всем же представительницам слабого пола устремляться на фронт в сестры милосердия: есть тыловая страда, требуется забота о стариках и детях; и хотя от семьи достаточно его фронтовых трудов, но не настаивает запретительно, оставляя окончательное решение за женой — «и опять-таки смотри». Позже Снесарев увидит сестёр милосердия самых разных — из простых и нередко аристократических фамилий, красивых и некрасивых, кротких и строгих, улыбчивых и печальных, дочек губернаторов и генералов, дочек своих влиятельных знакомых, жён и дочерей разных племён и наречий. Подвижницы на галицийских и иных полях. Великие княжны. Жена поэта Блока. Дочь Льва Толстого… Тут лента скорби и подвижничества тянется через десятилетия к девушкам-сестрам Великой Отечественной войны, столь проникновенно изображённым в «Крещении» писателя Ивана Акулова — «уральского кряжа», как назовёт его в предисловии к его трёхтомнику другой сильный наш писатель Борис Можаев.