Грозовой перевал - Эмили Бронте

Я достаточно окрепла духом, чтобы слушать без слез вечные проповеди Джозефа и не красться по дому поступью пуганого вора, как раньше. Джозеф теперь, не думайте, не доведет меня до слез, какие бы мерзости ни говорил. Но он и Гэртон — малоприятное общество. По мне уж лучше сидеть с Хиндли и слушать его страшный разговор, чем с «маленьким хозяином» и его верным покровителем, этим противным стариком! Когда Хитклиф дома, я нередко бываю вынуждена идти к ним на кухню или же сидеть голодной в сырых нежилых комнатах; когда же он в отлучке — как всю эту неделю, — я ставлю себе стол и кресло в доме — в уголке, у огня, и не обращаю внимания на мистера Эрншо, чем он там занят; и он не мешает мне устраиваться, как я хочу. Теперь он спокойней, чем был, если только его не раздражать; еще более угрюм и подавлен, но не так буен. Джозеф уверяет, что хозяин стал совсем другим, что господь тронул его сердце и он спасен, «точно очищенный огнем». Я что-то не замечаю в нем признаков такой благой перемены, но не мое это дело.

Вчера с вечера я уселась в своем углу и долго, чуть не за полночь, читала старые книги. Так жутко было идти наверх: на дворе метель, и мысли постоянно возвращаются к погосту, к свежей могиле! Только я отведу глаза от страницы, как вместо нее предстает передо мной эта унылая картина. Хиндли сидел против меня, подперев голову рукой, и думал, должно быть, о том же. Упившись до потери рассудка, он отставил бутыль и уже два или три часа молчал, не двигаясь с места. В доме не слышно было ни звука, только ветер выл за окном, и порою при его порывах дребезжали стекла, да тихо потрескивал уголь, и щелкали мои щипцы, когда я время от времени снимала высокий нагар со свечи. Гэртон и Джозеф, верно, крепко спали. Было очень, очень грустно, и я, читая, вздыхала, потому что мне казалось, что вся радость безвозвратно исчезла из мира.

Унылую тишину нарушил наконец лязг замка на кухне: Хитклиф вернулся со своего поста раньше обычного — верно, из-за разыгравшейся метели. Входная дверь была заложена на засов, и мы слышали, как он пошел кругом к другому входу. Я встала, и с губ моих сорвались слова, в которых выразились мои чувства; и Хиндли, пристально смотревший на дверь, услышав их, повернулся и взглянул на меня.

— Я продержу его за порогом минут пять, — сказал он. — Вы не возражаете?

— По мне, держите его там хоть всю ночь, — ответила я. — Пожалуйста! Вставьте ключ в замок и задвиньте засов.

Эрншо управился с этим прежде, чем его жилец подошел к парадному ходу. Он вернулся и, придвинув кресло к моему столу, сел напротив меня и облокотился на стол, ища в моих глазах сочувствия той жгучей ненависти, которая пылала в нем. Но так как он смотрел убийцей и чувствовал как убийца, он не нашел, чего ждал; однако и то, что он прочел в моем лице, достаточно его ободрило, и он заговорил:

— И у меня, и у вас, — сказал он, — большой счет к человеку, который стоит за дверью. Если ни один из нас не покажет себя трусом, мы вдвоем заставим его уплатить долг. Вы такая же мягкотелая, как ваш брат? Согласны терпеть до конца, ни разу не попробовав добиться расплаты?

— Я устала терпеть, — возразила я. — Я была бы рада взыскать с него долг, но так, чтобы мне не поплатиться самой. А предательство и насилие — это копья, заостренные с обоих концов: того, кто пускает их в дело, они ранят больней, чем его противника.

— Предательство и насилие — справедливая плата за предательство и насилие! — вскричал Хиндли. — Миссис Хитклиф, я ничего не прошу вас делать — только сидите тихо и молчите. Скажите, это вы можете? Я уверен, вы с не меньшим наслаждением, чем я, будете смотреть, как издыхает этот дьявол; он вас сведет в могилу, если вы его не упредите, а мне принесет гибель. Будь он проклят, чертов негодяй! Колотит в дверь, точно он здесь уже хозяин! Обещайте держать язык за зубами, и, прежде чем пробьют эти часы — на них без трех минут час, — вы станете свободной женщиной.

Он вынул из-за пазухи оружие, которое я вам описала в письме, и хотел потушить свечу. Но я отодвинула ее и схватила его за руку.

— Я не буду молчать! — сказала я. — Вы не должны его трогать. Не отворяйте ему дверь — и все!

— Нет! Я принял решение и, видит бог, исполню его! — объявил этот отчаянный. — Я наперекор вашей воле сделаю вам добро и восстановлю Гэртона в его правах! Вам даже не придется ломать голову над тем, как вам меня укрыть; Кэтрин умерла, никто на свете не пожалеет обо мне и не будет мучиться стыдом за меня, даже если я сейчас перережу себе горло… Пора положить конец!

Я могла бы с тем же успехом пойти на медведя или убеждать сумасшедшего. Мне оставалось только одно: подбежать к окну и предостеречь намеченную жертву об уготованной ей судьбе.

— Вы бы лучше поискали себе другого ночлега! — прокричала я, торжествуя. — Мистер Эрншо собирается вас застрелить, если вы не перестанете ломиться в дом.

— Ты бы лучше открыла мне дверь, ты… — ответил он, обратившись ко мне с неким изящным выражением, которое я не хочу повторять.

— Не стану я мешаться в это дело, — возразила я снова. — Войдите, и пусть вас убьют, если вам угодно. Я исполнила свой долг.

С этим словом я захлопнула окно и вернулась на свое место у очага, не располагая столь большим запасом лицемерия, чтобы изображать беспокойство из-за грозившей ему опасности. Эрншо стал отчаянно меня ругать, утверждая, что я все еще люблю мерзавца, и обзывал меня всеми бранными словами за такое малодушие. А я думала в глубине души (и совесть меня не упрекнула), каким это будет благодеянием для него, если Хитклиф его избавит от всех горестей; и какое благодеяние окажет мне Хиндли, если отправит Хитклифа в его законную обитель! Я сидела, предаваясь этим мыслям, когда задребезжали за моей спиной и посыпались на пол выбитые Хитклифом стекла и его черное лицо, щурясь от света, заглянуло в оконницу. Слишком частый переплет окна не пропускал его плечи, и я улыбалась, радуясь своей воображаемой безопасности. Волосы Хитклифа и одежда были белы от снега, и его острые зубы людоеда, оскаленные от холода и бешенства, сверкали в темноте.

— Изабелла, впусти, или ты у меня пожалеешь! — «возопиял» он, как сказал бы Джозеф.

— Я не желаю совершать убийства, — возразила я. — Мистер Хиндли стоит на страже с ножом и заряженным пистолетом.

— Впусти меня через кухонную дверь, — сказал он.

— Хиндли будет там раньше вас, — ответила я, — и как же ничтожна ваша любовь, если вы испугались, что пошел снег! Пока светила летняя луна, вы не мешали нам спать, но едва подул снова зимний ветер, вы бежите под кров! На вашем месте, Хитклиф, я легла бы на ее могилу и умерла бы, как верный пес. Ведь земля теперь не стоит того, чтобы жить на ней, не так ли? Вы твердо мне внушили, что Кэтрин — вся радость вашей жизни: я не могу представить себе, как вы думаете пережить утрату.