Мальчик с саблей (сборник) - Иван Наумов

– Когда ты вспомнишь, Вилар, – сказал Вальхурт, – то продиктуешь мне его сначала, а я запишу.

– Ну уж нет! – взвился и без того раздосадованный старик. – Я не для того ночей не спал, чтобы ты накорябал свои знаки на гнилом листочке. Всё, что человек записывает, он тут же забывает, утешая себя мыслью, что, мол, всё равно не пропадёт. Слава Алленторну, я никогда не пытался хранить свои мысли с помощью жалких крючков!

Вилар повернулся и ушёл, заложив руки за спину.

– Обиделся? – спросил Вальхурт у Хадыра.

– Завтра отойдёт.

– Хорошее слово – пуля. Доброе какое-то… Так о чём ты говорил?

– О чём?

– Ну, что я что-то в руках держу.

– Ты – в руках? Не знаю. Я хотел спросить вот о чём. Сейчас тебе двадцать четыре. Ещё двадцать, может быть, тридцать лет ты будешь ездить по деревням. И кто заинтересуется твоими списками, когда ты умрёшь? Кто хоть раз в них заглянет? Через пятнадцать лет после твоей смерти они вряд ли даже наполовину будут соответствовать истине. И что, всё насмарку?

Вальхурт негромко рассмеялся, выпячивая подбородок:

– Ведь тебе ответ мой нужен не из любопытства! Хочешь, чтобы я тебя убедил: всё правильно, так и надо, да здравствует жизнь на колёсах! Ты ищешь подтверждение, что наши занятия нужны хоть кому-нибудь из сидящих рядомс нами, либо понадобятся в будущем. Что твой уход из деревни оправдан чем-то большим, чем прихоть. Но подтверждения нет и не будет, мой наивный друг. Имей ты малейшую возможность остаться в своём Сангате, то не сдвинулся бы с места. Однако в деревнях всё устроено по простому и однозначному плану, там нельзя фантазировать, там не придумаешь ничего нового – и ты сиделец, покуда под твоим задом грибная шляпка. Дёргаешься, и вдруг в тебе зарождается спасительный вопрос – самооправдание того, что снимаешься с места. С каждым днём в тебе нарастает сытое расчётливое любопытство: откуда люди взялись? сколько их всего? где край света? А есть вопрос – есть и уход. Ты спишь в грибе, ты жрёшь фуд, но на остальных смотришь хитро и даже жалеешь их: мол, для них это смысл жизни, а у тебя припасено что-то другое…

Вальхурт перевел дух, потом продолжил тихо-тихо:

– А моё дело продолжат дети. Нет – наплевать. Важно само времяпрепровождение. Если живут, чтобы жить, а мир существует, чтобы в нём убивать время, то мы с тобой свою цель выполним. Сполна.

Хадыр молчал долго, потому что пытался найти в рассуждениях Вальхурта то место, где их мнения слегка расходились, но никак не мог. Жизнь ради жизни? Слишком просто. Слишком легко… Хадыру вдруг резко наскучил ненужный, никуда не ведущий разговор, и язык сам понёс:

– Не знаю, кстати, заметил ты, Вальхурт, или нет, но мне показалось, что в слове «каракурт», которое Вилар…

Одиночество – так называлось чудовище, с которым Хадыр оказался лицом к лицу.

Не простое одиночество, когда ненадолго остаешься один, хотя и к такому поначалу было трудно привыкнуть, – Хадыр вспомнил, какая его била дрожь в день первой вылазки из Сангата. То одиночество, с которым он столкнулся сейчас, казалось отшлифованным, законченным, логически завершённым. Так может чувствовать себя среди сидельцев человек, ни разу не видевший сна. Между тобой и остальными вырастает грань, и ужас заключён в том, что это не по твоей вине, а ты бессилен что-либо сделать.

Колесница стоит в двух шагах от термитовой дороги. Достаточно поднять её, поставить на полотно, поудобнее расположиться в подвеске, качнуться корпусом вперёд… Достаточно вернуться в Гибоо, и никто никогда не узнает, какой шаг ты мог сделать, один только Вальхурт безразлично скользнёт прозрачными глазами по твоему лицу… Да он сам ещё недалеко – можно крикнуть погромче, и он вернётся. В конце концов, он же уговаривал тебя не уходить…

Шаг сделан.

Другой, за ним третий, ноги пружинят в пуху, кусты удивлённо оглядываются, большие часы с искривившейся стрелкой, выросшие около дороги на полпути из Гибоо в Папирус, постепенно прячутся в листву. Солнце, расстилающее на пути рваные тени, обманчиво неподвижно висит справа.

Хадыр шёл и шёл, тупо, ни о чём не задумываясь, почти не глядя по сторонам, не отвлекаясь на впечатления.

Он шёл, ритмично переставляя ноги, занывшие от усталости неожиданно быстро. Когда солнце прокралось в вершину небес, знаменуя начало красного часа, фуд утолил его голод. И снова расступалась растительность на пути, и пух, не знающий человека, рыхлый и прозрачный, хватал за щиколотки, желая остановить, но Хадыр двигался и двигался вперёд, опасаясь лишь потерять направление.

В глазах мельтешили круги, и солнце слева упало за горизонт, и синий час был близок.

Хадыр словно пришёл в себя, и недоверчиво осмотрелся. Ноги, налитые тяжестью, тянули к земле, но ночевать было негде – поблизости не росло ни одного гриба, и светляки не освещали лес. Небо ешё дышало закатом, и Хадыр прошёлся туда-сюда, надеясь найти приют на ночь. Его поразил странный синий оттенок всех без исключения растений. Вместо привычной зелени вокруг простирался зловещий сизый узор.

Гриб?! Хадыр метнулся сквозь кусты туда, где увидел что-то похожее, и в то же мгновение острая боль пронзила руку. В предплечье сквозь одежду воткнулся тёмно-синий шип. Хадыр двумя пальцами выдернул его – и ошарашенно смотрел, как из руки сочится тёмная жидкость, сразу съедаемая одеждой.

– Вот моя кровь, – сказал он неизвестно кому и снова взглянул на колючку.

А потом его скрутил приступ ярости. Трясясь от брезгливости, он рвал из земли шипастые ветви незнакомого растения и швырял в пух, с наслаждением наблюдая их гибель. Он разделался с одной порослью, но колючки росли повсюду, и Хадыр прыгал с одного места на другое до темноты. Когда кусты стали неразличимы, он рухнул там, где остановился.

Он лежал, закрыв глаза, без движения, а сердце раскачивало тело в ритм ходьбы. В веках бился пульс, не было гриба, ночная песня звучала на удивление тихо, и нелегко шёл сон к человеку, впервые увидевшему собственную кровь.

"От природы не убежишь, – всегда говорил отец, – наша жизнь предопределена заранее. У нас есть всё. Ты хочешь еды – перед тобой фуд, спать – гриб, тебя греет одежда, лечит падун, возит колесница, тебе светит светляк – так что же ещё нужно тебе, чтобы успокоиться? Какая тебе разница, две или двадцать две сотни лет стоит наш Сангат на этой поляне, кто был твой прапрадед и как жили люди до того дня, когда Зверь выклевал Луну в Дороге Алленторна? Посмотри: вот, перед тобой, во все стороны распласталась земля, созданная для тебя, так что же тебе ещё, неразумный?»

«Исчезни хоть что-то из этого мира, – говорил отец, – и всё разрушится, а жизнь превратится в нечто страшное. Природа создана для нас Алленторном – и от природы не убежишь».