Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

в памяти.

На пороге уже стоял австрийский посол Хотек:

— Вена прочла ваш циркуляр с крайним удивлением!

— И только-то? Право, не узнаю гордой Вены… Лондон более выдержал свой характер, придав лицу Дизраэли выражение Горгоны. Но, господин посол, прошу помнить, что Россия на Черном море плавала и будет плавать. Лично вам, как чеху, я напомню о чешских демонстрациях в Праге, где ваши собратья по крови приветствуют возрождение русского флота…

Явился и скромный де Габриак — от правительства Франции, которое из Парижа бежало в Бордо. Горчаков улыбнулся:

— Дорогой маркиз, вы же понимаете, что ваш протест выглядит наивно. Я послал циркуляр в Бордо не из политической необходимости, а лишь из чувства элементарной вежливости.

От посла Италии он отделался одним ударом, напомнив, что в разгар боев под Севастополем итальянцы зарились на Крым:

— Откуда у вас эти захватнические потуги?..

Горчакова навестил и посол далекого Вашингтона:

— Америка никогда не признавала условий Парижского трактата. Эскадры флота Соединенных Штатов в вашем распоряжении. Скажите слово, и наши мониторы появятся на Босфоре, готовые залпами по сералю султана Турции расплатиться с Россией за все услуги, которые она оказала президенту Аврааму Линкольну в его борьбе с Южными Штатами…

— Я тронут, — сказал Горчаков. — Передайте благодарность конгрессу. Но война ограничится порханием бумаг. Потом все бумаги подошьют в дела архивов, а мы, успокоив нервы валерьянкой, приступим к возрождению Черноморского флота.

Когда все бомбы взорвались и осколки пронесло над головой Горчакова, он сел к столу и вдогонку за циркуляром разослал по столицам Европы ответные ноты. В них он решительно подтвердил, что ни при каких обстоятельствах российская нация не откажется от принятого решения!

Твердый тон — это был самый верный тон.

Все попытки давления Горчаков смело отметал.

Англия предложила созвать конференцию.

— Без колебаний, — согласился на это Горчаков. — Но при условии, что конференция не сделает даже слабой попытки сомневаться в суверенности наших прав на Черное море…

* * *

В зале министерства накрыли стол для торжественного банкета. С бокалом шампанского выступил седенький Тютчев:

Князь, вы сдержали ваше слово! Не двинув пушки, ни рубля, В свои права вступает снова Родная русская земля. И нам завещанное море Опять свободною волной, О кратком позабыв позоре, Лобзает берег свой родной.

Лондонская конференция, как и предвидел Горчаков, превратилась в обычную говорильню; английские дипломаты прочитали Филиппу Ивановичу Брунову нудную нотацию на тему о том, что «вечность» договоров следует уважать. Пока «юркий Дизи» долбил его клювом в темя, Брунов сладко подремывал. Посол в Лондоне был слишком стар, и нотация не подействовала…

Горчаков переживал триумф! Его кабинет был засыпан тысячами телеграмм. Канцлера отовсюду поздравляли с дипломатической победой — во славу отчизны. Писали люди разные — чиновники и педагоги из глухой провинции, восторженные курсистки и офицеры дальних гарнизонов, студенты и артисты, писатели и художники. В театре при его появлении публика встала, аплодируя ему. Горчаков к титулу князя получил приставку — светлейший… Жмурясь от удовольствия, он слушал похвальные стихи в свою честь:

И вот: свободная стихия, — Сказал бы наш поэт родной, — Шумишь ты, как во дни былые, И катишь волны голубые И блещешь гордою красой.

Здесь тютчевские строчки волна перемывала заодно с пушкинскими, словно гальку на морском берегу.

Севастополь пробуждался от заколдованного сна…

В громадной витрине магазина Дациаро на улице Гоголя был выставлен большой портрет «светлейшего» Горчакова; прохожие останавливались, судачили:

— Горчаков-то… смотри какой, а?

— Старый дядька. Уже слепенький.

— Так что? Гляди, какого дёру всем задал…

Под Парижем без перемен

В обворованном немцами Понт-а-Муссоне царил уже настоящий голод. Штибера навестил племянник маршала Даву, не евший три дня: старый француз выпросил в канцелярии Бисмарка кусок хлеба для своей старой жены. Обозы с провиантом отстали. Бисмарк ехал с герцогом Шверинским и американским атташе Шериданом — тоже голодные как волки. Всевышний где-то послал канцлеру пяток яиц. Зайдя за угол дома, Бисмарк выпил два — сырыми, а три яйца он честно принес на ладони:

— Это вам, герцог, это вам, атташе, а одно мне…

И он с удовольствием проглотил третье!

Через «Вогезскую дыру» немцы уже прорвались к Парижу, а ключ от Парижа, крепость Мец, еще оставался в руках Франции. Было уже холодно, ноги солдат засасывала мокрая глина. Армия маршала Базена, державшая оборону Меца, давно сидела на скудном пайке (каждый день в гарнизоне резали 250 лошадей). Однажды рано утром майор Ганс Кречман увидел, что от фортов Меца едет к ним на лошади юный французский офицер.

— Не стрелять! — скомандовал майор солдатам. — Этот каналья пьян и наверняка едет к нам сдаваться…

Но офицера шатало в седле — от слабости, от потери крови из ран, кое-как перевязанных. Он вскинул руку к кепи:

— Вам со