Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур

– Да, – кивнул Мозес, – полиция была здесь. Два пса белых людей из Виндхука, не постыдившиеся предать свое племя. На них не было мундиров, но от них все равно несло полицией. Они провели здесь много дней, все расспрашивали о человеке по имени Сварт Хендрик – вначале с улыбкой и дружелюбно, потом сердито и с угрозами. Они побили нескольких женщин, в том числе твою мать… – Он увидел, как Хендрик оцепенел, как он сжал зубы, и быстро продолжил: – Она старая, но крепкая. Ее били и раньше: наш отец был строгим человеком. Но это не заставило ее вспомнить Сварта Хендрика, никто не знал Сварта Хендрика, и полицейские собаки ушли.

– Они вернутся, – сказал Хендрик, и его сводный брат кивнул:

– Да. Белые никогда не забывают. Пять лет, десять лет. В Претории они повесили человека за убийство, совершенное двадцать пять лет назад. Они вернутся.

Они с удовольствием пили пиво из кувшина, передавая его друг другу.

– Говорят, на дороге из Х’ани произошло большое ограбление, украли алмазы. Полицейские упоминали имя белого дьявола, с которым ты всегда ездил и сражался, с которым ты отправился в зеленые просторы на охоту. Они говорили, что ты был с ним во время грабежа и что тебя повесят, когда найдут.

Хендрик усмехнулся и возразил:

– Я тоже слышал рассказы о парне, который мне неизвестен. Он мне не родственник. Я слышал, он хорошо умеет распорядиться украденными алмазами. Все украденные на Х’ани алмазы прошли через его руки.

– От кого же ты мог услышать такую гнусную ложь?

Мозес тонко улыбнулся, а Хендрик сделал знак Клайн Бою. Тот принес мешок из сыромятной кожи и положил перед отцом. Хендрик раскрыл клапан и начал по одному вынимать пакеты из коричневой бумаги и раскладывать в ряд на утоптанной земле – всего их оказалось четырнадцать.

Его брат взял первый пакет и ножом вскрыл восковую печать.

– Это знак шахты Х’ани, – заметил он и старательно развернул бумагу, но когда принялся рассматривать содержимое, выражение его лица не изменилось. Он отложил пакет и перешел к следующему. И ничего не говорил, пока не вскрыл все четырнадцать и не изучил, что в них. Только тогда он негромко сказал:

– Смерть. Это смерть. Сто смертей, тысяча смертей.

– Можешь продать их для нас? – спросил Хендрик. Мозес отрицательно покачал головой.

– Никогда не видел таких камней и столько сразу. Тот, кто попытается их продать, навлечет смерть на всех нас. Я должен подумать, но пока мы не смеем хранить эти смертоносные камни в краале.

На следующее утро втроем: Хендрик, Мозес и Клайн Бой – они вышли из деревни и поднялись на гряду. Там они отыскали свинцовое дерево, которое Хендрик помнил еще с тех дней, когда голым мальчишкой пас здесь стадо. В тридцати футах над землей в стволе было дупло, в нем гнездилась пара филинов.

Пока остальные караулили, Клайн Бой вскарабкался к дуплу, прихватив с собой кожаный мешок.

Прошло много дней, прежде чем Мозес подвел итоги своих старательных размышлений.

– Мой брат, мы с тобой больше не принадлежим этой жизни и этому месту. Я уже вижу в тебе первые приметы непоседливости. Я видел, ты смотришь на горизонт с тоской человека, который жаждет уйти к нему. Эта жизнь, такая сладкая вначале, быстро надоедает. Пиво кажется пресным, и человек вспоминает о своих подвигах и о еще больших подвигах, которые ждут его где-то.

Хендрик улыбнулся.

– Ты многое умеешь, брат мой, даже заглянуть человеку в голову и прочесть его тайные мысли.

– Нам нельзя оставаться здесь. Слишком опасно держать здесь камни смерти и слишком опасно их продавать.

Хендрик кивнул.

– Слушаю, – сказал он.

– Есть вещи, которые я должен сделать. Я считаю, что это моя судьба, и не говорил о них ни с кем, даже с тобой.

– Так скажи сейчас.

– Я говорю об искусстве, которое белые называют политикой и к которому не подпускают нас, черных.

Хендрик сделал презрительный жест.

– Ты прочел слишком много книг. Политика не сулит ни выгоды, ни награды за труды. Оставь ее белым.

– Ты ошибаешься, брат мой. В этом искусстве скрыты сокровища, по сравнению с которыми твои камни покажутся ничтожными. Нет, не смейся.

Хендрик открыл рот и медленно закрыл его. Он раньше не думал об этом, но сидевший перед ним молодой человек с благородной осанкой говорил с убежденностью, которая волновала и тревожила его, хотя он не понимал всего значения слов брата.

– Брат, я принял решение. Мы уйдем отсюда. Деревня слишком тесна для нас.

Хендрик кивнул. Эта мысль его не обеспокоила. Всю жизнь он был кочевником, бродягой и готов был снова пуститься в путь.

– Не только этот крааль, брат мой. Мы покинем эту страну.

– Покинем страну!

Хендрик начал вставать, потом снова опустился на стул.

– Так надо. Эта земля слишком мала для нас и для камней.

– Куда мы пойдем?

Его брат поднял руку.

– Мы скоро обсудим это. Но вначале ты должен избавиться от белого ребенка, которого привел к нам. Он еще опаснее камней. И еще быстрее приведет сюда полицию. Когда ты это сделаешь, брат, мы будем готовы пойти и сделать то, что должны сделать.

Сварт Хендрик обладал большой силой, физической и духовной. Он мало чего боялся, был готов на все, на любые страдания и лишения ради исполнения своих желаний, но он всегда шел за кем-то. Всегда находился еще более яростный и бесстрашный человек, который вел его.

– Мы сделаем, как ты говоришь, брат, – согласился он и чутьем понял, что нашел того, кто заменит человека, которого он оставил умирать на холме в пустыне.

– Я подожду до завтрашнего восхода, – сказал Сварт Хендрик белому мальчику. – Если ты к тому времени не вернешься, я буду знать, что ты в безопасности.

– Я тебя еще увижу, Хенни? – грустно спросил Мэнни, и Хендрик замялся, не желая давать пустых обещаний.

– Думаю, отныне мы пойдем по разным тропам, Мэнни. – Он положил руку на плечо Манфреду. – Я буду часто думать о тебе… кто знает, однажды наши пути снова могут пересечься. – Он сжал плечо мальчика и заметил, что оно мускулистое, как у взрослого. – Иди с миром и будь мужчиной, каким был твой отец.

Он слегка подтолкнул Манфреда, но мальчик не уходил.

– Хендрик, – прошептал он, – я столько хотел бы тебе сказать… но у меня нет слов.

– Иди, – сказал Хендрик. – Мы оба знаем. Не обязательно все выражать словами. Иди, Мэнни.

Манфред взял пакет и свернутое одеяло и вышел из подлеска на пыльную утоптанную дорогу. Он начал спускаться к поселку, ориентируясь на церковный шпиль, казавшийся ему символом нового существования, которое одновременно манило и отталкивало.

На повороте он оглянулся. Рослого овамбо и след простыл, и мальчик двинулся по главной улице к стоявшей в ее конце церкви.

Без сознательного намерения он свернул с главной улицы и подошел к пасторскому дому с тыла, по переулку, как в прошлый раз, когда приходил сюда с отцом. Узкий проход был обсажен мясистыми растениями морото, из помойных ведер, стоявших у выходов в переулок, воняло отбросами. У больших ворот пасторского дома он помедлил, потом поднял щеколду и очень медленно пошел по длинной дорожке.

На полпути мальчика остановил громовой голос, и он с опаской огляделся. Снова раздался рев, потом громкий голос, то ли увещевающий, то ли язвительно спорящий. Голос доносился из полуразвалившейся постройки в глубине двора, возможно, из большого дровяного сарая.

Манфред прошел к сараю и заглянул в дверной проем. Внутри было темно, но когда глаза привыкли, Манфред увидел, что это мастерская, в одном ее конце наковальня и горн, в другом на стене развешаны инструменты. На голом земляном полу в центре стоял на коленях Тромп Бирман, Труба Господня, в темных брюках и белой рубашке с белым галстуком, знаком его сана.

Пиджак висел на кузнечных клещах над наковальней. Кустистая борода Тромпа Бирмана была нацелена в крышу, глаза закрыты, руки вздеты в жесте покорности или мольбы; но в его голосе вовсе не было покорности.