Палач любви и другие психотерапевтические истории - Ирвин Ялом

Но в тот момент, когда Саул приехал в Стокгольмский исследовательский институт, в тот момент, когда его приветствовал доктор К., он ощутил странную уверенность, что цель уже у него в руках, что есть надежда на какое-то окончательное умиротворение. В тот момент, когда он пожимал энергичную руку доктора К., у него возник образ cпасения и блаженства – как он и доктор К. работают бок о бок в качестве полноправных партнеров.

За несколько часов Саул, недостаточно продумав, выдвинул предложение, чтобы он и доктор К. вместе работали над обзором мировой литературы по дифференциации мышечных клеток. Саул предложил осуществить творческий синтез и определить наиболее многообещающие направления будущих исследований. Доктор К. выслушал, дал осторожное согласие и предложил встречаться дважды в неделю, пока Саул будет вести библиотечные исследования. Саул с жаром принялся осуществлять не до конца продуманный проект и особенно ценил свои консультации с доктором К., на которых они рассматривали результаты работы Саула и искали осмысленные модели для обобщения разнообразных литературных данных.

Саул пригрелся в лучах этого тесного сотрудничества и не заметил, что его литературные изыскания оказались непродуктивными. Поэтому он был в шоке, когда спустя два месяца доктор К. выразил свое разочарование работой и посоветовал ее прекратить. Никогда в жизни Саул не оставлял проекты нереализованными, и его первой реакцией было предложение продолжать работу самостоятельно. Доктор К. ответил: «Я, конечно, не могу запретить вам, но я нахожу это опрометчивым. В любом случае я желаю отделить себя от этой работы».

Саул сразу пришел к выводу, что еще одна публикация (удлиняющая его библиографию с 261 до 262 названий) будет куда менее полезна, чем продолжение сотрудничества с великим доктором, и, подумав несколько дней, предложил еще один проект. Саул опять обещал выполнить 95 % работы. Доктор К. снова дал осторожное согласие. В оставшиеся у него месяцы в Стокгольмском институте Саул работал как проклятый. Уже и так перегруженный преподаванием и консультированием более молодых коллег, он вынужден был работать ночами, готовясь к встречам с доктором К.

По истечении шести месяцев проект еще не был завершен, но Саул заверил доктора К., что он закончит его и опубликует в ведущем журнале. Саул имел в виду один журнал, издаваемый его бывшим учеником, который всегда выпрашивал у него статьи. Через три месяца Саул закончил статью и, получив одобрение доктора К., послал ее в журнал только для того, чтобы через одиннадцать месяцев получить уведомление, что редактор тяжело и хронически болен и что издатели с сожалением приняли решение прекратить издание журнала и поэтому возвращают все присланные статьи.

Саул, теперь уже встревоженный, немедленно послал статью в другой журнал. Шесть месяцев спустя он получил отказ – первый за двадцать пять лет, – в котором объяснялось, с почтительностью, подобающей статусу авторов, почему журнал не может опубликовать статью: за последние восемнадцать месяцев было опубликовано уже три квалифицированных обзора литературы по той же тематике, и, кроме того, предварительные отчеты об исследованиях, опубликованные в последние месяцы, не подтвердили выводов, сделанных Саулом и доктором К. относительно плодотворных направлений в этой области. Однако журнал будет рад повторно рассмотреть статью, если она будет приведена в соответствие с последними данными, будут изменены основные акценты и переформулированы выводы и рекомендации.

Саул не знал, что делать. Он не мог, не хотел опозориться перед доктором К., признавшись, что теперь, спустя восемнадцать месяцев, их статья все еще не принята к публикации. Саул был уверен, что у доктора К. никогда не было отвергнутых статей – до тех пор, пока он не связался с этим маленьким, настырным нью-йоркским мошенником. Саул знал, что обзорные статьи стареют быстро, особенно в такой бурно развивающейся области, как клеточная биология. Он также имел достаточный опыт общения с редакциями, чтобы понимать, что это простая вежливость: статью не спасти, если он и доктор К. не потратят значительное количество времени на ее переработку. Кроме того, переработать статью, общаясь по почте, трудно: необходимо личное общение. У доктора К. была гораздо более неотложная работа, и Саул был уверен, что он предпочтет просто умыть руки от всей этой чумы.

Это был тупик: чтобы принять какое-либо решение, Саул должен был рассказать доктору К., что произошло, – но не мог заставить себя сделать это. Поэтому Саул, как обычно в таких ситуациях, не делал ничего.

Дело ухудшалось тем, что он написал важную статью на сходную тему, которая немедленно была принята к публикации. В этой статье он высоко отзывался о некоторых идеях доктора К. и цитировал их неопубликованную статью. Журнал проинформировал Саула, что их новая политика не позволяет ссылаться на кого-либо без его письменного разрешения (чтобы избежать спекуляции знаменитыми именами). По той же причине запрещено цитировать неопубликованные работы без письменного согласия соавторов.

Саул был в тупике. Он не мог – без упоминания о судьбе их совместного предприятия – попросить у доктора К. разрешения упомянуть его. И опять не стал ничего делать.

Несколько месяцев спустя его работа (без упоминания о докторе К. и без цитаты из их совместной работы) появилась в качестве передовой статьи в крупном нейробиологическом журнале.

– И это, – сказал Саул с тяжелым вздохом, – приводит нас к сегодняшнему дню. Я боялся публикации этой статьи. Я знал, что доктор К. прочтет ее. Я знал, что он почувствует и что подумает обо мне. Я знал, что в его глазах и в глазах всего Стокгольмского института я буду выглядеть мошенником, вором, хуже, чем вором. Я ждал его ответа и получил первое письмо через четыре недели после публикации – ровно по расписанию, – как раз столько времени требовалось, чтобы номер журнала попал в Скандинавию, чтобы доктор К. прочел его, вынес решение и огласил приговор. Как раз достаточно времени, чтобы письмо дошло до меня в Калифорнии.

Саул остановился. Его глаза умоляли меня: «Я не могу продолжать. Избавьте меня от этого всего. Избавьте меня от этой боли».

Я никогда не видел Саула таким несчастным, но был убежден, что смогу быстро оказать ему помощь. Поэтому я поинтересовался своим самым деловым и целенаправленным тоном, какие у него планы и какие он предпринял шаги. Он поколебался и затем сказал мне, что решил вернуть пятьдесят тысяч долларов Стокгольмскому институту! Зная по нашей предыдущей работе, что я не одобряю его склонность откупаться таким образом от трудных ситуаций, Саул не оставил мне времени на ответ, а поспешил дальше, сказав, что еще не решил, как это лучше сделать. Он обдумывал письмо, сообщающее, что он возвращает деньги, потому что не смог продуктивно использовать время стажировки в институте. Другая возможность заключалась в том, чтобы преподнести безвозмездный дар Стокгольмскому институту – дар, который не имел бы внешней связи с чем-либо другим. Такой дар, думал он, будет ловким ходом – страховым полисом, призванным предотвратить любую возможную критику его поведения.

Я мог понять неловкость, которую испытывал Саул, сообщая мне об этих планах. Он знал, что я не соглашусь. Он ненавидел расстраивать кого-либо и нуждался в моем одобрении почти так же, как в одобрении доктора К. Я чувствовал облегчение от того, что он смог поделиться этим со мной, – пока это было единственное светлое пятно за весь сеанс.

На короткое время мы оба погрузились в молчание. Саул был опустошен и в изнеможении откинулся назад. Я тоже утонул в своем кресле и обдумывал ситуацию. Вся эта история была комическим кошмаром – сказкой про Смоляное Чучелко, в которой очередной социальный промах Саула все глубже засасывал его в безвыходную ситуацию.

Но во внешнем облике Саула не было ничего смешного. Он выглядел ужасно. Он всегда преуменьшал свою боль – всегда боялся меня «побеспокоить». Если бы я умножил все признаки стресса в десять раз, я бы получил верное представление: его готовность заплатить 50 тысяч долларов, нездоровые суицидальные руминации (он совершил серьезную попытку самоубийства пять лет назад), анорексия, его бессонница, просьба поскорее со мной встретиться. Его давление (как он сказал мне раньше) поднялось со 120 до 190, а шесть лет назад в период стресса у него был обширный, чуть не стоивший ему жизни инфаркт.

Так что было ясно, что я не должен приуменьшать серьезность ситуации: Саул действительно дошел до крайности, и я должен был оказать ему немедленную помощь. Его чрезмерно нервная реакция была, на мой взгляд, абсолютно иррациональна. Бог знает, что в этих письмах, возможно, какое-нибудь постороннее объявление – о научной конференции или о новом журнале. Но в одном я был уверен: эти письма не содержали осуждения ни со стороны доктора К., ни со стороны Стокгольмского института. И, без сомнения, как только он их прочтет, его отчаяние рассеется.