Грани Нижнего Мира - Олег Авраменко

— И что же он делал?

— Прятался среди развалин и украдкой наблюдал за парнем. А когда тот вошёл во двор, монах двинулся было ему навстречу, но затем, видимо, передумал и остался в своём укрытии. Как мне кажется, он сообразил, что в таком взвинченном состоянии мальчишка сначала прикончит его для подстраховки, а лишь потом начнёт разбираться, кто он и с чем пожаловал. Хотя не исключено, что позже монах всё-таки открылся — этого я не знаю, потому что вскоре проснулся.

— Покажи мне того монаха? — попросила я, испытывая какое-то странное предчувствие.

И оно не обмануло меня — на переданной Гуннаром «картинке» я увидела того самого лжемонаха, который больше года назад пытался натравить на нас с Владиславом загорян. Очевидно, для создания обоих Эмиссаров была использована одна и та же телесная матрица, а это значило, что и тот и другой, скорее всего, были направлены одним… нет, не человеком — существом.

— Вот чёрт! — в сердцах проговорила я, и сказано это было не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. — Можешь не сомневаться, кузен: то, что тебе приснилось, не было лишь плодом твоего воображения. Этот сон отражал объективную реальность — если не целиком, то частично.

— Так ты знаешь этого монаха?

— Я знаю его хозяина, — уклончиво ответила я, решив повременить с подробностями. — Но продолжай. Что было дальше?

— Этот сон произвёл на меня сильное впечатление, однако всерьёз я к нему не отнёсся, а со временем почти позабыл о нём. Сама понимаешь: мало ли что может присниться человеку, тем более что весь прошедший год я часто думал о шкуре, ломал себе голову, как её отыскать. А накануне прибытия на Истру мне снова приснился тот паренёк — и опять на нём была шкура Ивэйна. Он ехал верхом на лошади через Грани.

— По Трактовой Равнине?

— Нет, просто переходил с Грани на Грань сквозь Рёбра. Мне кажется, хотя ручаться за это не могу, что он за кем-то следовал. Или следил. Позавчера ночью этот сон повторился… Нет, не в том смысле, что я увидел его точное повторение. Сон был другой, но очень похожий на предыдущий: мальчишка продолжал своё путешествие, всё ехал и ехал, болтал сам с собой на незнакомом мне языке, а к концу моего сна решил сделать привал. Я проснулся, когда он сидел у костра, готовил себе ужин и напевал какую-то песню. — Гуннар хмыкнул. — И вот эта песня добила меня окончательно. Я не мог сам сочинить её — ни во сне, ни наяву. Я очень слаб в стихосложении, тем более по-латыни. А что касается музыки, то в детстве мне медведь на ухо наступил. Было бы вопиющей несправедливостью, если бы я, бесталанный, сочинил такую замечательную песню.

— Ты помнишь её?

— К сожалению, нет. Когда я проснулся, слова мигом вылетели из моей головы. Кажется, в ней пелось об учителях и студентах, об академии…

— А ну постой! Случайно, не эта? — И я тихо напела:

Vivat academia!Vivant professores!Vivat memb…

Глаза Гуннара сверкнули.

— Да, точно она! — перебил он меня. — Ты её знаешь?

— Ясное дело. Ведь это «Гаудеамус» — популярный на Основе студенческий гимн.

— Значит, паренёк родом с Основы?

— Не обязательно. «Гаудеамус» известен и на Гранях. Его можно услышать в инквизиторских школах и академиях, в других учебных заведениях для колдунов.

Гуннар бросил окурок на землю и раздавил его каблуком.

— Ну, то, что мальчишка колдун, ясно и без песни. Притом довольно сильный колдун, раз сумел снять со шкуры охранные чары, которые не позволяли воспользоваться ею никому, кроме потомков Ивэйна. — Он на секунду умолк и тряхнул головой: — Нет, не получается. Если бы парень был таким умелым колдуном, то шёл бы по Трактовой Равнине, а не сквозь Рёбра. Да и вообще, тогда бы ему не понадобилась шкура. Здесь что-то не то.

— Почему же, — возразила я. — Всё то. Во-первых, чары мог снять Женес. Или кто-то другой, к кому затем попала шкура. А во-вторых, мальчик вполне может быть потомком Ивэйна. Посчитай, сколько поколений сменилось за двенадцать с лишним веков, и прикинь, в жилах скольких людей должна быть хоть капля крови нашего предка. Тем более что род Ивэйнов, насколько я могу судить по своим скудным знаниям из истории Агриса, всегда славился своей плодовитостью.

— Возможно, возможно, — не стал спорить Гуннар. — Сейчас я затрудняюсь назвать хотя бы один из известных мне королевских домов Лемосского архипелага, с которым мы не были бы связаны кровным родством. Да и в соседних архипелагах живёт немало наших родичей. Поэтому всё может быть. Правда, я всегда считал, что шкура признаёт за «своих» только потомков Ивэйна по мужской линии — то есть, по научному, носителей его игрек-хромосомы… А впрочем, какая разница! Меня больше занимает другое: что значат мои сны, почему они мне снятся?

— Я думаю, особого подтекста искать в них не стоит, — сказала я. — Скорее всего, они значат именно то, что ты видел: какой-то мальчик завладел шкурой Ивэйна, перебил кучу зомби и сейчас куда-то направляется. Остаётся выяснить лишь самую малость: кто этот мальчик, где он взял шкуру, как оказался в компании восставших мертвецов и, наконец, куда он держит путь. — Я усмехнулась. — Ну, а почему тебе снятся эти сны, вопрос посложнее. Одно из возможных объяснений кроется в уже упомянутой тобой игрек-хромосоме. Она хранит в себе наследственную память всех твоих предков по мужской линии, в том числе и короля Ивэйна, который многие годы носил львиную шкуру. Так что связь с ней у тебя есть — и, может, поэтому ты видишь свои сны.

Гуннар в задумчивости потёр подбородок.

— Интересная мысль. Но это, скорее, ответ на вопрос «как». А вот «почему» — в смысле «зачем», «для чего», «с какой целью», — остаётся неясным.

— Мне тоже хотелось бы это знать. Одно несомненно: тот мальчик каким-то образом связан с нами. Со всеми нами — с тобой, со мной, с Владиславом… Да, кстати, о Владиславе. Я думаю, нам следует рассказать ему о твоих снах.

— Не возражаю, — кивнул Гуннар.

Я мысленно позвала мужа, объяснив, что речь идёт об очень важном деле. Владислав немедленно извинился перед Джозефом Арно, поднялся с травы и подошёл к нам. Но не успел он спросить, что случилось, как в нашу компанию вклинился Баз, который в своём кошачьем облике здорово напоминал миниатюрного барса.

— Посмотрите! — пискляво произнёс он, указывая передней лапой в сторону озера. — Мой папа совсем рехнулся!

По озеру плыл Леопольд. Нас это не удивило — в отличие от большинства котов, воды он не боялся и плавал, как левиафан. Вместе с тем он полностью разделял нелюбовь своих соплеменников ко всему слишком мокрому, и лишь крайние обстоятельства могли вынудить его добровольно полезть в воду.