Долгая ночь - Григол Абашидзе

Безродный Шереф-эль-Молк был, выражаясь деловым языком, начальником тайной султанской охраны. Говоря более возвышенно, а в данном случае и более верно по существу, он был ангелом-хранителем султана, не раз спасавшим своего повелителя от кинжала подосланного убийцы или от тайного яда. Преданность его была свыше всякой меры.

Султан знал об этой преданности и ценил ее. Глаза и уши султана, Шереф-эль-Молк следил за каждым шагом приближенных и знал, казалось, не только тайные мысли, но сокровенные движения сердца. К тому же во время великих сомнений султана именно Шереф-эль-Молк умел подать самый разумный совет, который все сразу ставил на свои места и часто оказывался спасительным. Джелал-эд-Дин подозревал, что друзья Шереф-эль-Молка из самых высокородных вельмож завидуют положению визиря, его безграничной власти, его славе. Он подозревал также, что они завидуют и самому султану. Он подозревал, что они плетут тайные нити заговоров, мучительно отыскивают пути для свержения султана, дабы самим занять его место. При таких обстоятельствах человек, возвышенный самим султаном и за это преданный до конца, был очень нужен. Имея рядом Шереф-эль-Молка, султан спокойно спал в своем шатре. В конце концов в назидание остальным вельможам Джелал-эд-Дин сделал Шереф-эль-Молка своим визирем. Тайное доверие сделало Шереф-эль-Молка выскочкой в глазах других царедворцев, породило враждебность против него и даже откровенных врагов. Но визирь был умен, проницателен, хитер, и враги ничего не могли с ним поделать.

Каждый день он умел доказать султану свою верность, каждый день он умел посеять в сердце султана недоверие и подозрительность к остальным царедворцам. Враги боялись вступать в открытую борьбу с визирем и ждали, когда он нечаянно поскользнется – это было бы в первый и последний раз. Они только и ждали удобного случая, чтобы уничтожить визиря, и надеялись, что такой случай неизбежно придет.

У Орхана, влиятельного эмира султана, с самого начала не лежало сердце к Шереф-эль-Молку, и он все время приглядывался к нему неусыпным, недобрым глазом. За безграничной преданностью нового визиря Орхану чудилась алчность, честолюбие и холодный расчет. Орхан по простоте душевной то и дело говорил султану о своих подозрениях. Визирь же со своей дьявольской хитростью постоянно похваливал Орхана. Но он и похвалить умел так, что лучше бы обругал.

Вот и теперь, когда Орхан намекнул на возможность измены со стороны визиря, Джелал-эд-Дин нахмурился, Орхан прикусил язык и замолк. Но сомнения одолели султана: кто-нибудь один из троих, несомненно, изменник или Орхан, или Карамелик, или Шереф-эль-Молк.

Ко всем троим султан приставил по тайному соглядатаю и наушнику.

Торели, корпевший по заданию Несеви над историей Грузии, узнал о полной победе Джелал-эд-Дина и о позорном разгроме родной страны. Он надеялся, что даже после Гарнисского сражения Грузия сумеет оправиться, собрать свои силы, укрепиться духом и отразить врага. Без этой надежды он не мог бы так благополучно существовать в плену да еще писать историю.

Свою работу он считал почетной и полезной не для одного только Несеви, но и для своего народа. Хозяин всегда одобрял и поддерживал поэта, надежды теплились, и, значит, жить было можно.

И вот Торели узнал, что прежней Грузии больше нет. Могущество сломлено, войско разбито и рассеяно, Тбилиси сожжен, земля разорена. Работа сразу опостылела ему и потеряла смысл. Он перестал разговаривать с соседями по канцелярии, глаза его наполнились грустью, немой тоской, и он избегал поднимать их, разговаривая с людьми. Ушел сон, появилось безразличие к пище.

Несеви доложили, что с грузинским поэтом не все благополучно и что если так будет продолжаться, то он скоро умрет. Несеви приказал накрыть стол и пригласил Торели к себе.

– Я понимаю твою печаль, – начал говорить Несеви, – в свое время точно так же опечалило меня несчастье моей собственной родины, великого Хорезма. Я удивился бы больше, если бы увидел тебя веселым и беспечным после всего, что произошло. Мужчина, а тем более поэт, должен печалиться о судьбе своей родины. Печаль, тоска по родной земле почетны для мужчины. Они украшают его, как и любая доблесть. Но они не должны переходить в отчаяние. Все, что сверх меры, не приносит пользы ни человеку, ни его делу на этой земле.

– Но верно ли все, что говорят? – с затаенной надеждой спросил Торели.

– А что тебе говорят?

– Что от Грузии не осталось ничего, что султан разорил все, сжег города и села, стариков и детей убил, мужчин угнал в плен, чтобы продать в рабство, а женщин и дев отдал на поругание.

– В этом много правды, ибо у войны свои законы. Ты сам воин и должен знать, что там, где идет победоносная война, трудно соблюдать справедливость по отношению к каждому человеку. Но многое преувеличено. Наш султан не кровожадный Чингис, чтобы убивать стариков и детей.

– Дома у меня остались жена и ребенок… Неужели они не успели убежать и спастись?

– Утешься и не плачь. Именно за бессмысленную жестокость наш султан ненавидит Чингиса. Так может ли он сам поступать так же, как поступает его ненавистный враг, может ли он сам разрешить убийство беззащитных стариков и детей?

Несеви успокаивал несчастного поэта, но сам-то знал, какая кровавая волна прокатилась через Грузию и что воины Джелал-эд-Дина ни в чем не уступают воинам Чингисхана.

– Если бы все было так, как говорите вы, если бы султан проявил снисходительность к побежденным и великодушие в соответствии его благородству! В книге вашего пророка, в священном Коране, написано, чтобы каждый был покровителем беспомощных стариков и детей. Султан – блюститель законов Магомета, дай бог, чтобы он следовал им и на грузинской земле.

– Так оно и есть. Но большая война – большие и жертвы. Если бы грузины своевременно проявили благоразумие и не оттолкнули бы руки, протянутой к ним с дружбой и желанием породниться, если бы грузинская царица приняла предложение Джелал-эд-Дина и вышла за него замуж, не было бы ни крови, ни огня, ни слез. Мир и спокойствие царили бы на грузинской земле.

– Я тогда еще говорил, что этому не бывать.

– Ну вот. А теперь грузины пожинают плоды своего зазнайства и своей недальновидности. Породниться отказались, на это духу хватило, а воевать слабы. И как быстро сдались. Мы думали, что вы сильнее. Скажу по секрету, султан не ожидал такой быстрой и легкой победы. Все у вас оказалось показным, и военная мощь тоже. Я ничего не говорю, судьба вашего царства и нашего Хорезма похожи. Как и Хорезм, ваша Грузия оказалась великаном на глиняных ногах. Один хороший удар, и великан рухнул, рассыпавшись на куски.

– Грузия действительно богатая и сильная страна. Но страна сильна не только своим богатством, полководцами и умением войска, народ могуч тогда, когда у него сильный и умный предводитель. У грузин достало бы сил противостоять хорезмийцам и даже победить их, если бы у нас был теперь мудрый и обладающий твердой волей царь. Всего лишь несколько лет назад мы одолели в бою монголов. Это были не главные силы Чингисхана, но все же это были отряды, состоявшие из отборных воинов. В жестокой сече мы разбили их и отогнали от своих границ. Но тогда у нас был отважный царь. Грузинский народ верил в его отвагу, в его ум и все свои силы объединил вокруг него. Воля и сила царя становились волей и силой народа, а сила народа оборачивалась силой царя. Все были за царя, а царь был за всех. Грузины были единодушны, потому что было вокруг кого сплачивать и объединять свои усилия.

Теперь же, когда народом предводительствует слабая женщина, все идет по-другому. Она не решается или не умеет по-настоящему наказать виновных и по-настоящему ободрить достойных, вовремя одернуть зарвавшихся князей. Ее слабость оборачивается слабостью царской власти. Вместо того чтобы спасти всю Грузию, а тем самым и свои имения, наши князья заботятся каждый о своем поместье в отдельности. А это облегчает задачу врага. Поистине, если бог решил наказать какой-нибудь народ, он сначала посылает ему слабовольного венценосца.

– Да, но эта внутренняя слабость неощутима до поры до времени. Кажется, что страна процветает. Хорошая, беззаботная жизнь расслабляет народ изнутри, лишает его сопротивляемости невзгодам. Внутренняя слабость народа и страны проявляется во время войны при столкновении с сильным врагом.

Да слабым, не мудрым царем овладевает беспечность. Начинаются пиры, забавы, упивание роскошью. Вельможи подражают царю и тоже забывают о своем долге перед народом, перед страной. Примеру царя и вельмож следуют все другие великие и малые князья, дворяне. Река, замутившись у горного своего истока, делается мутной на всем течении до самых низин. Так случилось у нас в Хорезме, так, наверное, было у вас, в Грузии, перед тем как прийти нам.

– Вы изволите говорить чистую правду, мой господин Мохаммед. Видя беззаботность царя, подданные тоже перестают печься о родной земле. Почувствовав, что узда власти, узда правления ослабла, царедворцы начинают тянуть каждый в свою сторону, единовластие нарушается. Так было и у нас. Считалось, что царица безраздельно правит грузинским народом, на самом деле им по-настоящему не правил никто.