Поход скорпионов - Евгений Лобачев

– Какой длины у нас веревка? – спросил Эписанф. Голос его стал вдруг хриплым.

– Та, которой мы обвязались в башне, – с четверть стадия, – ответил я. – Есть еще несколько мотков, может быть, стадий наберется.

– Мы свяжем их, – сказал философ, – привяжем к камню покрепче и сможем спуститься на стадий. Веревка прочная, Мильк ножом не смог перерезать, должна выдержать.

– Сдурел, Непосвященный, – заворчал было Глаз, но Эписанф остановил его нетерпеливым жестом:

– Есть предложение лучше – говори, нет – молчи.

– Ну спустимся мы на стадий, – не унимался Глаз, – а дальше что?

– Окажемся на стадий ближе к цели, – подал голос Гиеагр. – А дальше – посмотрим.

Не знаю, сколько времени прошло. Веревка давно закончилась, ее конец, с привязанным к нему камнем, пропал из вида. Распластавшись, прижавшись всем телом, нащупывая пальцами самые ничтожные, самые тоненькие трещинки, за которые и пауку лапками не зацепиться, мы… нет, не спускались, мы сползали вниз подобно улиткам. И как улитки отмечают свой путь блестящей слизью, мы покрывали свой потоками пота и сочащейся из ссадин кровью.

Птицы все кружили к востоку от нас, то превращаясь в едва заметные точки в раскаленной синеве, то приближаясь настолько, что тени их едва не закрывали солнце. Пока они не замечали нас. Если это не боги, предавшиеся жестокой игре, отводили им глаза, тогда, возможно, нас спасало распалившееся дневное солнце. Оно ярилось уже в полную силу, заливая все вокруг нестерпимым жаром. Быть может, именно этот ослепляющий зной прятал нас от ужасных созданий, парящих в небесах, гнал их ввысь, туда, куда не достигал раскаленный воздух, поднимающийся от земли.

Да, мы были беззащитными улитками, ползущими по стенке раскаленной печи, а внизу нас ждал лес. То немногое, что я знал о лазании по скалам, заключалось в одной-единственной фразе: «Не смотри вниз». Я и не смотрел, вернее, изо всех сил старался не смотреть, но изумрудный омут древесных крон, расплескавшийся у подножия, с какой-то непостижимой, магической силой притягивал взгляд. Он казался таким прохладным, таким безопасным, таким безмятежно-спокойным, что то и дело против своей воли я, по-ящеричьи уцепившись за какой-нибудь крошечный выступ на скале, замирал на несколько секунд и впитывал глазами буйное великолепие, раскинувшееся там, под моими ногами.

Воображение рисовало дубовый лес, который тянется от стен моего родного города и до половины дороги к реке Меландр. Могучие деревья, на ветвях которых – в детстве я свято верил в это! – держится само небо, густые тени под раскидистыми кронами, бьющие из-под корней холодные ключи, узкие тропки, что, петляя меж стволов, могут незаметно увести в такую чащобу, в такую глушь, что и не выбраться никогда…

Из ступора обычно меня выводил окрик Гиеагра:

– Эй, Мильк! Нашел где уснуть! Шевелись, вороны тебя разбери!

Я вздрагивал и, проклиная все горы на свете, продолжал спуск.

Мы растянулись по склону на добрую сотню локтей. Ниже всех спустился Глаз: из нас он оказался лучшим скалолазом. Чуть выше был Гиеагр, рядом – я, надо мной, проклиная свой объемистый живот, висел Бурдюк. Эписанф и Лаита оказались последними и с каждой минутой отставали все больше.

Шло время. Силуэты ужасных птиц по-прежнему реяли в выжженных небесах. Хищницы стали описывать круги все шире и шире, стремясь захватить как можно более широкий участок склона и, готов поклясться, впиваясь взглядом в каждый камушек, каждую тень. Лес между тем приблизился настолько, что стало возможно разглядеть отдельные стволы и даже толстые ветви. Предчувствие скорого спасения вселяло радость, окрыляло, придавало сил… и заставляло забыть об осторожности.

Не знаю, боги ли продолжали свою жестокую игру, или близость спасения сыграла злую шутку, или сама удача вдруг сочла нас недостойными ее милостей, но только везение наше оборвалось самым внезапным и кошмарным образом.

Эписанф и Лаита… Эти двое копошились там, наверху, будто мухи, вымазанные в меду. Эписанф, чьи силы подточила старость, был вынужден заботиться о своей рабыне и к тому же управляться с дурацким мешком, который болтался у него за спиной и постоянно норовил съехать куда-то вбок. Чем долее это продолжалось, тем пристальней мы смотрели вверх, моля богов, чтобы ни один из них не сорвался. Клянусь, даже у Гиеагра шевелились губы, а несдержанный Глаз перемежал славословия бессмертным с отборнейшей бранью. Не только человеколюбие заставляло нас взывать к небесам. Каждый понимал: невольный вскрик сорвавшегося, удар тела о камни – проклятые твари обнаружат нас, и тогда нам от них не уйти.

– Добрая богиня, – шептал я, нащупывая ногой очередную трещину, – если поможешь ты нам живыми добраться до этого леса, обетую в первой же деревне купить белого козленка и сжечь тебе в подношенье его печень и сердце, и весь тук, что обретется в теле его. Добрая боги…

Сверху донесся вскрик. Я вздрогнул. Что-то со свистом пронеслось мимо, я попытался проследить взглядом…

Глаз. Его ударило в плечо. Издав булькающий звук, Глаз медленно, как в страшном сне, стал заваливаться куда-то вбок. Я неотрывно смотрел на него, а он заваливался, сползал вниз, судорожно пытаясь остановить падение. Мгновение отчаянной борьбы, и вдруг он ухнул в ждавшую нас пропасть, и воздух зазвенел от его истошного вопля:

– У-у-у-у-бью-у-у-у!!!

Ниже кувыркался мешок Эписанфа. Негодная лямка развязалась опять!

Полет Глаза был короткий, но оглушительно громкий. В сорока локтях ниже того места, откуда он сорвался, скала становилась куда более пологой, пологой настолько, что на ней пышно разрослись какие-то кусты, покрытые темно-зелеными листьями. Несчастный Глаз рухнул прямо в их гущу, и дальнейший его путь можно было проследить лишь по вздрагивающим листьям, треску ломающихся веток и нечленораздельным воплям. Через секунду все стихло.

– Все бы отдал за крылья, – донесся сверху хриплый шепот Бурдюка.

– Они у нас будут, – мрачно заметил Гиеагр. – Если эти твари услышат.

И он мотнул головой в сторону крошечных черных точек, круживших над горами далеко к востоку от нас.

– Думаешь, они услышали. – В голосе Бурдюка не прозвучало сомнения.

– Не представляю. Просто хочу как можно скорей оказаться подальше отсюда.

С этой секунды наш опасный спуск превратился в совершеннейшее безумие. Мы почти бежали вниз, если вообще можно бежать по гладкой отвесной скале. Судорожно скребя пальцами голый камень, сбивая в кровь ногти в поисках малейшей трещинки, малейшей выбоинки, за которую можно было бы уцепиться, мы пядь за пядью приближались к земле.

То и дело мы обращали тревожные взгляды на восток, туда, где в небесах кружила наша погибель. И проклятые птицы будто почуяли наш страх. Точки, сначала крошечные, как маковые зернышки, стали расти. Чудовища возвращались. Пусть они были еще далеко, но у нас все равно было крайне мало шансов добраться до леса, прежде чем они набросятся на нас.

– Живей! – выдохнул Гиеагр. – Мильк, шевели мослами. Бурдюк, не отставай!

– Эписанф! – заорал над моей головой Бурдюк. – Клянусь погибелью тельцов, если ты сдохнешь, я найду тебя в Тени и сожгу! Ты слышишь, старик! Слышишь?! Шевели своими дряхлыми костями! Спускайся! Не дай этим тварям склевать тебя!

Дальнейшее смешалось в безумном вихре ужаса и боли.

Птицы приближались. Поняв, что нам не успеть спуститься, Гиеагр ухватился за рукоять меча, но тут же оставил мысль о сражении: сейчас махать клинком было бесполезней, чем блохе пытаться расправиться с воробьем, застигнувшим ее врасплох.

– Надо прыгать! – Гиеагр и Бурдюк выкрикнули это почти одновременно.

– Прыгать? – просипел я.

Мне никто не ответил – солнце вдруг померкло в небесах, и воздух взорвался от оглушительного клекота.

Прыгать! Кусты чернели внизу в десяти локтях. Да хоть в ста! – другого шанса выжить нет! Завопив от страха, я разжал пальцы.

Короткий свист ветра, удар. Я попытался сгруппироваться, как учил когда-то преподаватель гимнастики. Наверное, удачно – я как шар покатился вниз. Затрещала одежда, что-то впилось в спину, в руки, раздирая кожу. Я извернулся, пытаясь замедлить падение. Что-то ударило меня, и мир вдруг перестал вертеться.

Несколько мгновений спустя я понял, что лежу на боку, уткнувшись лицом в палые листья под ветвями раскидистого куста. Птицы! – вспыхнуло в голове. Испуганной змеей я юркнул в гущу ветвей, и зеленая пелена скрыла меня от мира и мир от меня.

Топот. Свист крыльев. Звон железа. Оглушительный вопль. Шум и треск. Снова вопль – гневный, пронзительный, переполненный ненавистью. И снова топот. Все это уложилось в крошечный отрезок времени между двумя вдохами. Топот приблизился, ветви раздались в стороны, и я увидел забрызганное кровью лицо Гиеагра.

– Вылезай! – рявкнул он. – Живо!

Не дав опомниться, могучей рукой он схватил меня за шиворот и выдернул из куста.