Благие намерения - Ингмар Бергман

Фру Юханссон. Поблагодари как следует.

Петрус. Спасибо.

В нескольких километрах к югу от пасторской усадьбы, там, где Грэсбэккен впадает в Евлеон, располагается лесопильня. Она принадлежит Заводу и обслуживается двадцатью двумя работниками, которые живут со своими семьями в нескольких ветхих домах барачного типа над лесоспуском. Пиломатериал переправляется на заводской причал по одноколейке. Вокруг покосившихся распиловочных навесов с полуобвалившимися крышами громоздятся штабеля пахучей древесины. Плотина над лесопильней глубокая, через закрытые зимой и летом шлюзы пробиваются тонкие струйки воды.

Однажды в середине февраля происходит следующее: бригадир коротко объявляет, что Арвид Фредин уволен с сегодняшнего дня, и ему приказано в недельный срок освободить жилье. Поначалу сообщение не вызвало ни протестов, ни комментариев. Работа продолжается как обычно и на лесопилке, и у товарняка. За завтраком в одиннадцать утра кое-кто из сортировщиков начинает обсуждать увольнение, считая его несправедливым. Конечно, Арвид Фредин болтун и выпивоха, но рабочий хороший, это все признают, ни разу не получал замечаний за прогулы или пьянку на работе.

Сам Арвид стоит во дворе непривычно тихий, руки безвольно повисли. Вид у него ошеломленный и, похоже, убитый. Жена, открывая через равные промежутки окно, велит ему что-то делать: сходить в контору, поговорить с начальством, пожаловаться Нурденсону. С этим мириться нельзя!

Во время перерыва на завтрак и по дороге на вечернюю смену многие останавливаются поговорить с Фредином. «Тебя уволили за то, что ты сказал на собрании в понедельник, — говорит Монс Лагергрен, один из самых старых работников, который уже начинает заниматься социал-демократической политикой. — Я предупреждал тебя, чтобы ты не распускал язык». «Я был не хуже других», — возражает Арвид. «Возможно, но ты прочитал кое-что, что сам написал. Что-то вроде манифеста или черт его знает, как это обозвать», — отвечает Монс, раскуривая кисловатую трубку.

На грязном, раскисшем дворе собралось еще человек десять. «Они хотят создать прецедент, — говорит Андерс Эк, делая шаг в сторону лесопильни. — Идем же, черт побери, а то еще больше неприятностей будет». Никто не двигается с места, все продолжают стоять.

Хенрик навещает больную в южном бараке. У одной из его учениц свирепая простуда, девочка никак не поправляется, сильно кашляет, задыхается. Наверное, это вовсе не простуда, а что-то похуже. Хенрик только что говорил с матерью, и они решили, что нужно посоветоваться с доктором, Хенрик обещает позвонить сегодня же.

Выглянув в окно, Хенрик видит толпу. «Что там еще?» — спрашивает он у фру Карны. «Не знаю, — раздраженно отвечает та. — Теперь вечно какие-нибудь склоки. По-моему, они уволили Арвида. Арвида Фредина. Чего там говорить. Настоящий агитатор, пьяница и драчун. Болтает, что мы, дескать, должны примкнуть к мировому коммунизму и пристрелить Нурденсона или повесить его на колокольне. Не знаю, лучше ничего не знать. На прошлой неделе он был у нас, шумел с Ларссоном, заставлял его что-то подписать. Пришлось позвать соседа, чтобы тот помог его домой доставить. Так что ежели он уедет, я не буду против».

Хенрик прощается и выходит во двор. В этот момент на холме появляется бригадир, но близко не подходит. Он пытается действовать уговорами: «Пошли, ребята. Давно пора, не будем наживать еще больше неприятностей». Никто не двигается, при этом некоторые удивляются сами себе. «Успокойся, придем через десять минут»,— говорит кто-то. «Ну, тогда я спускаюсь, подожду там, не хочу слушать вашу дерьмовую болтовню». «Коли идешь вниз, так пришли сюда остальных».

Бригадир, не ответив, поворачивается и уходит. Вообще-то он мог бы позвонить в заводскую контору, там имеется что-то вроде местного телефона, но он этого не делает.

«Вопрос не в Арвиде Фредине, — говорит Юханнес Юханссон. — Дело больше в принципе. Мы должны дать им понять, что не согласны...» «С чем? — спрашивает кто-то. — Не согласны с тем, что Арвида уволили, хотя он пьет и болтает черт знает что?» Неодобрительный гул. «Они хотят создать прецедент, — хриплым голосом упрямо твердит свое Андерс Эк. — Создают прецедент и выбирают для этого Арвида Фредина, потому что он умеет писать и выражать свои мысли. Конечно, он опасен, вот его и вышвыривают. А не потому, что он пьяница и дерьмо».

Говорится это вполне добродушным тоном. Все смеются, даже Арвид улыбается. «Как бы там ни было, но мы не можем согласиться с тем, как они поступили с Арвидом Фредином, — решительно говорит Монс Лагергрен. — Мы должны высказаться четко и ясно, но вежливо. Орать и ругаться незачем. И так сыты этим по горло. Агитаторы из Евле нам не помогли. Наоборот».

Собравшиеся согласны с Лагергреном. Собственно, Арвида Фредина не особо любят здесь, пусть он хороший и умелый работник, но больно языком треплет и читает отрывки из никому неизвестных книг.

На какое-то время наступает молчание. Надо бы начинать вечернюю смену, давно уже пора. Бригадир — приличный человек, его хорошо здесь знают, он из местных. Понапрасну не ругается, но у него могут быть неприятности, если работа не возобновится. Несмотря на это, все продолжают стоять — мрачные, в нерешительности. «Давайте соберемся и как следует все обсудим, — говорит Юханнес. — В этом деле много разных моментов, нам не решить эту проблему, стоя здесь с разинутыми ртами». Гул одобрения. «Тогда вопрос в том, где нам собраться, — продолжает Юханнес. — Надо позвать и ребят с завода, а не только наших. Ежели мы соберемся в помещении завода, нас выгонят, и опять будут неприятности. На улице в эту чертову погоду не получится, а на сеновале у Роберта холоднее, чем на улице».

«Можно собраться в часовне, — говорит Хенрик, не дав себе времени на обдумывание. — В часовне будет тепло, по крайней мере после мессы. Печи топятся все утро. Там помещается сто пятьдесят человек, этого ведь хватит?» Хенрик вопрошающе обводит взглядом присутствующих. Закрытые, недоверчивые, удивленные лица. «В часовне? — переспрашивает Юханнес. — А что скажет на это настоятель?» «Я имею право устраивать собрания и встречи, мне дано такое право». «Вот как? — говорит Лагергрен, в голосе которого все еще слышится удивление. — Ну что, примем предложение пастора?» — «А почему бы нет, ежели только пастор не передумает». «Не передумаю»,— заверяет Хенрик насколько возможно спокойно. «В воскресенье, в два?» — предлагает кто-то. «Подходит», — отвечает Хенрик. «Вы, пастор, тоже придете?» — «Разумеется. Ключ-то у меня».

Той же ночью Анну и Хенрика разбудила гроза, разыгравшаяся в Форсбуде. Над озером Стуршён, горными грядами и горами словно гремит непрерывная канонада. Град волнами накатывает на крышу. «Никогда в жизни не видела такой странной погоды», — шепчет Анна. Она зажигает свечу, приносит Дага, который безмятежно спит, не обращая внимания на грохот. Все трое лежат в кровати Хенрика. «Гроза в феврале — прямо Судный день».

Постепенно гром стихает, теперь лишь зарницы вспарывают небо да кротко шумит дождь. «Что это за звуки на веранде?» — вдруг спрашивает Анна, разом проснувшись. «Никаких звуков, тебе показалось». — «Нет, не показалось, кто-то стучит в застекленную дверь». — «Кто же, призрак, что ли?» — «Нет, тихо, неужели не слышишь?» — «Ты права, на веранде кто-то есть».

Анна зажигает керосиновую лампу, они накидывают халаты, суют ноги в тапочки, лестница скрипит. Теперь стук слышен совершенно отчетливо — слабый, отрывистый. Хенрик отпирает замок и открывает. Анна светит лампой: на лестнице, вырисовываясь на фоне дрожащего снежного света, стоит, пригнувшись, темная фигура. Это Петрус в чересчур длинном дамском пальто, громадной фуражке и сапогах. Он стоит, не шевелясь, руки беспомощно повисли, козырек фуражки закрывает глаза, рот полуоткрыт. Анна протягивает руку и, втащив его в прихожую, снимает с него фуражку. Взгляд голубых глаз безжизненный, лицо бледное, губы дрожат. «Замерз?» спрашивает Анна. Он мотает головой. «Зачем ты пришел?» — спрашивает Хенрик. Опять мотанье головой. «Идем, я тебе молока согрею, — приглашает Анна. — Сними пальто и сапоги». Опустив голову, мальчик послушно плетется за ней.

Утром Миу посылают к Юханссонам, которые только-только проснулись и обнаружили пропажу. На кухне пасторской усадьбы ранние гости. Юханнес с женой, стоя посреди кухни, рассыпаются в извинениях. Когда один переводит дух, вступает другой. Миа, сидя за кухонным столом, ест свою утреннюю кашу. Мейан хлопочет у плиты. Хенрик безуспешно предлагает гостям выпить кофе или хотя бы сесть. Анна пошла в комнату для гостей, чтобы разбудить Петруса, что излишне. Он уже проснулся и, съежившись в комочек, укутавшись в красный плед, прижался к спинке кровати — из-под пледа выглядывают широко раскрытые, водянистые глаза на бескровном лице. В зрачках мечется слепой вихрь, сухие губы крепко сжаты. Анна, взяв стул, садится напротив своего удивительного гостя. «Идем, — говорит она мягко. — За тобой родители пришли».