Дневник одного тела - Даниэль Пеннак

Мне случалось не раз и не два забывать пароль, за три часа до того данный мною самим или полученный от кого-либо другого; случалось забывать и о том, куда я спрятал свой кошелек (…). Я помогаю себе терять то, за что держусь особенно цепко. (…) Я листаю книги, но вовсе не изучаю их; если что и остается в моей голове, то я больше уже не помню, что это чужое; и единственная польза, извлекаемая моим умом из таких занятий, это мысли и рассуждения, которые он при этом впитывает. Что же касается автора, места, слов и всего прочего, то все это я сразу же забываю.

«Опыты», книга II, глава 17[33]

На ту же тему (Теренций, «Евнух», акт I, сцена 2):

…

Кругом в дырах, повсюду протекаю я[34].

70 лет и 7 дней

Воскресенье, 17 октября 1993 года

После ужина Маргерит устроила «нам» приступ астмы с бронхиальным кашлем. Душераздирающим. Глядя на нее, мне самому было больно: я так и видел ее расползающиеся по ниткам легкие. Моне пришлось прекратить веселое чтение Роальда Даля (она читала нам вслух). Кстати, приступ у Маргерит начался именно от смеха. Злючка Фанни: Иди кашлять в другую комнату! Растерянная Лизон не знала, чем помочь дочке. С ней это случается все чаще и чаще, говорит она. И тут, бог весть как, я понял, что надо делать. Чисто интуитивно, но это сразу перешло в уверенность. Я взял из рук у Моны книжку и протянул Маргерит: На, читай дальше. И она стала читать, сначала еле слышно, тяжело дыша, с еще мокрыми от слез глазами. Затем ее голос становился все чище, фразы все длиннее. Она читала не меньше получаса, позабыв про астму, как будто никакого кашля и не было. У Маргерит нежный голосок, трели которого продолжают звучать после каждого слова. Откуда же у меня взялась эта уверенность, что чтение вслух поможет побороть астматический приступ? А черт его знает. Здравый смысл подсказывает, что Маргерит, наоборот, следовало бы помолчать. Так что же это? Какой-то забытый опыт? Или первобытный инстинкт? По-видимому, все мы становимся целителями, когда приходит время. Папа, например, как считалось, мог излечить от самого глубокого горя простым наложением рук.

70 лет, 5 месяцев, 2 дня

Суббота, 12 марта 1994 года

Вчера в гостях у А. и К. говорили о раке у В. — что, возможно, у него психосоматическое происхождение. Всеобщее одобрение. Да-да, конечно, он тяжело пережил выход на пенсию, болезнь жены, развод дочери и т. д., все были согласны, пока юный П., старший сын хозяев дома, не охладил всеобщего воодушевления, сказав, что «В. жутко обрадуется, когда узнает, что умирает от психосоматической болезни. Это же гораздо приятнее, чем рак кишечника!». После чего юный П. вышел вон, хлопнув дверью.

Думаю, реакция этого юноши мне понятна. Я не могу отрицать тот факт, что наше тело по-своему выражает то, что мы сами не можем сформулировать (так, люмбаго означает, что у меня спина переламывается от забот, колики Фанни — что она боится математики), однако я понимаю, почему юного П. и его поколение раздражает, когда все вокруг списывается на психосоматику. Он выступает против той самой ханжеской стыдливости, против которой в его годы восставал и я. В пору моей юности тело и вовсе не рассматривалось как предмет разговора, за столом ему было не место. Сегодня его туда допускают, но при условии, что речь пойдет исключительно о душе! В сущности, за всеми этими разговорами о психосоматике кроется старая как мир мысль, что телесные болезни являются отражением издержек характера. У злобного человека — разлитие желчи, у невоздержанного — слабые коронарные сосуды, у мизантропа — неизбежный Альцгеймер… Получается, что больные люди сами же в этом и виноваты! От чего ты помираешь, дружочек? Да от того зла, что ты сам себе причинил: ловчил, выгадывал, заигрывал с судьбой, не слишком заботясь о нравственности, — в общем, от своего собственного характера, от безответственности, от неуважения к самому себе. Тебя убивает твое супер-эго. (В сущности, ничего нового с тех времен, когда о душе маркизы де Мертейль[35] судили по ее изуродованному оспой лицу.) Ты умираешь, потому что загрязнял нашу планету, ел невесть что, пережил свое время, не попытавшись его изменить, закрывал глаза на проблемы всеобщего здоровья, а попутно профукал и свое собственное! Вся эта система, которую ты пассивно покрывал — из лени! — набросилась теперь на твое безвинное тело и убивает его. Ибо «психосоматика» указывает виновного именно затем, чтобы лучше обозначить того, кто не виновен. Наше тело ни в чем не виновато, господа, наше тело — сама невинность, вот о чем вещает «психосоматика»! Если бы мы были хорошими, если бы мы правильно себя вели, если бы жили здоровой жизнью в здоровой окружающей среде, тогда бы бессмертия удостоилась не только наша душа, но и тело! Такой обличительной речью с пылом, на который был способен только в юности, разразился я в машине по пути домой. Возможно, ответила Мона, но нельзя не учитывать и тот факт, что юный П. не упускает случая, чтобы не выставить своих родителей полными идиотами.

70 лет, 5 месяцев, 3 дня

Воскресенье, 13 марта 1994 года

Господа, мы умираем, потому что у нас есть тело, а всякая смерть — это угасание культуры.

70 лет, 5 месяцев 5 дней

Вторник, 15 марта 1994 года

Ночью, когда мой мочевой пузырь готов лопнуть, я просыпаюсь весь в поту. Эту причинно-следственную связь я установил не сразу. Я потел, просыпался, отбрасывал одеяло, мне хотелось писать, но хотелось и спать, а потому было лень вставать. Пытался снова уснуть — зря. Несколько месяцев я считал это внезапное потоотделение не знаю уж каким проявлением андропаузы, чем-то вроде приливов, на которые жаловалась Мона… Так вот нет, я потею потому, что мне хочется писать. Стоит мне удовлетворить эту нужду — если мне это, конечно, удается, — я могу снова засыпать при нормальной температуре. Интересно, а в молодости я тоже потел «по нужде»? Абсолютно не помню.

70 лет, 8 месяцев, 5 дней

Среда, 15 июня 1994 года

А мы ведь знакомы, говорит мне пожилой учитель философии на родительском собрании в школе у Грегуара, куда я явился, чтобы стяжать золотой венок из похвал в адрес моего внука. Неужели? Да, я вас пытал в юности, с дружеской улыбкой поясняет он. И тут я узнаю его: это же племянник доктора Бека! Тот самый, который зажимал мне рот могучей дланью, чтобы я не орал, пока его дядюшка удалял мне из носа полип. С самого начала учебного года Грегуар расточает похвалы этому «абсолютно гениальному» учителю философии. Правда, в описании отсутствует небольшая деталь: что учитель — гигант-сенегалец, — видимо, как не имеющая философского подтекста. Мсье Ф. постукивает пальцем себе по носу: Сегодня эти операции делаются под наркозом, но они по-прежнему так же малоэффективны. Ваш внук тоже говорит немного в нос, что не мешает ему быть прекрасным философом.

71 год, 5 месяцев, 22 дня

Суббота, 1 апреля 1995 года

Возвращаемся с Грегуаром из больницы, куда ходили навещать Сильви. Она нас узнаёт, но как будто не сопоставляет с реальностью. «Грегуар», тихо произносит она, но мы для нее как бы «не в фокусе». Это ее сын, она это знает, это имя ее сына, она помнит его, в ее голосе слышится нежность, но образ и имя не совмещаются в ее сознании, не доходят до него. Она как будто нечетко видит, объясняет Грегуар, и добавляет: Хотя она и сама какая-то нечеткая, можно подумать, что она не совсем попадает в свое тело, как будто двоится, правда, дед? Еще когда Сильви только заболела и я справлялся о ее здоровье, Грегуар говорил: Мама «не в фокусе», или: Сегодня хорошо, мама «в фокусе». Вижу, как он улыбнулся украдкой, когда, встречая нас в своем кабинете, доктор В. сказал: Давайте-ка внесем ясность.

71 год, 5 месяцев, 25 дней

Вторник, 4 апреля 1995 года

Думал сегодня ночью о Сильви (она должна выйти через месяц), и мне вспомнилось выражение, которое мама употребляла, жалуясь на меня: У него как будто ось смещена. При этих словах у меня сразу начинала кружиться голова и мутилось в глазах. В сущности, этот дневник и был задуман как постоянное упражнение для четкости зрения. Не допускать никакой «мути», стараться, чтобы тело и разум прочно держались на одной оси… Всю свою жизнь я только и делал, что «вносил ясность».

71 год, 8 месяцев, 4 дня

Среда, 14 июня 1995 года

Массированное проявление «общего тела» в девяносто первом автобусе на улице Гобелен. Когда я садился у вокзала Монпарнас, автобус был пустой. Я воспользовался этим нечаянным одиночеством, чтобы с головой погрузиться в чтение. Пассажиров становилось больше с каждой остановкой, они рассаживались вокруг, но читать это не мешало. На улице Вавен все сидячие места уже были заняты. На улице Гобелен народ толпился уже в проходе. Я констатировал это с простодушным эгоизмом человека, который, завладев сидячим местом, с тем большим наслаждением предается чтению. Напротив меня молодой человек тоже погружен в книгу. Наверняка студент. Читает «Марса» Фрица Цорна. В проходе рядом со студентом стоит запыхавшаяся полная женщина лет шестидесяти, в руках — сумка, набитая овощами, тяжело дышит. Студент поднимает глаза, перехватывает мой взгляд, видит женщину и тут же вскакивает, чтобы уступить ей место. Садитесь, пожалуйста, мадам. В учтивости молодого человека есть что-то немецкое. Женщина не двигается с места. Мне кажется, что она смотрит на него даже враждебно. Молодой человек не унимается. Прошу вас, садитесь, говорит он, указывая на место. Женщина уступает, как мне кажется, с неохотой. Во всяком случае, она его не поблагодарила. Она втискивается в пространство перед свободным местом, все так же тяжело дыша, но не садится. Стоит напротив меня, не выпуская сумку из рук, но на пустое место не садится. Молодой человек чуть не выпрыгивает из штанов, чтобы настоять на своем. Садитесь же, мадам, прошу вас. И тут женщина берет слово. Не так сразу, громко, на весь автобус говорит она, я не люблю, когда сиденье горячее! Молодой человек краснеет как рак. Эти слова прозвучали так дико, что я не могу больше читать. Краешком глаза наблюдаю реакцию остальных пассажиров. Кто-то сдавленно хихикает, кто-то опускает глаза, кто-то нарочито смотрит в окно, короче говоря, все смущены. Тут женщина наклоняется ко мне — я вижу ее лицо в нескольких сантиметрах от себя — и говорит, как будто мы с ней старые знакомые: Подожду, пока поостынет! И сразу все взгляды обращаются на меня. Все вокруг ждут моей реакции. А мне вдруг подумалось, что в эту самую секунду все мы — пассажиры девяносто первого автобуса — составляем общее тело. Одно и то же — воспитанное. Единое тело, чья задница так же с трудом переносит тепло сидений, нагретых чужими задницами, но которое скорее бросится под колеса этого самого автобуса, чем признается в этом во всеуслышание.