Разведотряд - Юрий Иваниченко

— А теми, что на суше, пусть занимается полевая жандармерия, — удовлетворённо констатировал капитан-лейтенант Розенфельд, потирая отекшее в маске лицо. — На то она и полевая…

На старой севастопольской дороге

Полевая жандармерия обнаружила брошенный бронетранспортер на старой севастопольской дороге только к вечеру, когда стемнело и багровый сполох на каменной стене обрыва наконец стал заметен издали.

Словно гигантское обугленное насекомое, задрав рычаги полуосей, как лапки (членистые гусеницы ссыпались), «шверер» коптил резиной катушек на дне скальной расселины. Расселина открывалась к морю и оттого копоть змеилась между скал, как в дымоходе, — сразу и не приметишь.

— Ищи их теперь хоть с собаками… — махнул рукой оберлейтенант Габе, оглядываясь на сумрачный вблизи и уже иссиня глухой в отдалении горный лес.

Не туда смотрел…

Меж скал у берега морского

По древнему пересохшему руслу, змеившемуся в тесной расщелине, разведчики вышли к морю. Догадаться об этом можно было только по духу гнилой травы и вздохам неспешного прилива, шипящего в гальке, — стемнело.

Прикрыв горстью плоский немецкий фонарик, лейтенант Новик несколько раз прижал пальцем жестяную скобу выключателя. Белый мертвенный огонёк, вблизи не ярче древесной гнилушки, озарил только его ладонь, но со стороны моря он должен был быть виден издали. Достаточно яркий огонёк для того, чтобы его заметили с «Морского охотника».

МО-137 должен был прийти за разведчиками в точно назначенное время и в точно указанное место. Тем не менее напряжённо вглядываясь в ночной мрак, со временем привычно разделившийся на фиолетовый пласт моря и иссиня-чёрный полог неба, никакого ответного огонька Новик не заметил.

Впрочем, некоторое время его могло и не быть.

Саша оставил пружину включателя в покое. Некоторое опоздание МО-137 оговаривалось, на всякий рискованный случай. Вдруг какое-то непредвиденное оживление случится на берегу или катер береговой охраны поблизости…

Но никакого оживления и не видно было. Да и как ты его увидишь, — крохотная дельта горного ручейка за века вытравила в скалах бухточку, наглухо закрытую со всех сторон каменными громадами. Не видно и не слышно.

Ничего не уловил Новик, напряженно вслушиваясь в мерное дыхание моря, ворочавшегося, как огромный зверь где-то рядом — кажется, руку протяни — и нащупаешь его смоляную шерсть. Но в темноте только белёсый зигзаг пены проявится во мраке на секунду — и снова растает на чёрной гальке. А она только и скрипела мерно под накатом волны. Да ещё послышался вдруг протяжный негромкий стон за спиной, в узловатых дебрях подлеска…

Лейтенант обернулся на стон, несколько удивленный.

Всю дорогу, сколь беспощадно ни трясло в кузове броневика раненого Войткевича, Яков разве что сухо матерился сквозь зубы, но не стонал.

Встретившись взглядом со своим адъютантом — вернее сказать, заметив блеск его белков в синем сумраке, — Новик отдал фонарик Кольке Царю.

— На. Моргай «Готовность» с интервалом в минуту. Пойду, гляну…

Подсунув для верности под самый нос запястье с наручными часами, Колька уселся на гальке, попеременно поглядывая на невидимый горизонт и на круговое многоточие фосфорных меток на циферблате.

— Что там с Яковом? — вернулся Новик к выходу из расселины.

— «Чего и вам желаю»… — прозвучал из темноты ответ со знакомой хрипотцой и тем более узнаваемой иронией.

— А чего тогда стонешь, как на толчке? — проворчал Саша, нащупав под собой корягу плавунца и присаживаясь.

— Это не я! — фыркнул Войткевич.

Новик перевёл недоумённый взгляд на боцмана, белевшего подле седыми старорежимными усами:

— Вы что, Кудрявцева живьём закопали? — поморщился лейтенант…

Златокудрый Лёшка Кудрявцев, «херувим», умер почти сразу же, едва угнанный бронетранспортёр прогрохотал по булыжным улочками верхнего Гурзуфа и вырвался на старую прибрежную дорогу, походя разворотив немецкий блокпост — только полетели мешки с песком и щепки полосатой будки. Умер, так и не сказав ни слова, не застонав даже, только перестал шевелить посеревшими губами, словно закончил покаянную молитву.

Как ни крути, несмотря на подкупающую внешность херувима-переростка, Лёшка славился талантом так угомонить ножом немца, что тот и не понимал, как поступал в резерв Барбароссы, да и голыми руками мог к вратам небесным направить. Только шея фрицева хрустнет: «Guten Tag, Apostel Pjotr, а как я здесь очутился?» Хотя вряд ли Лёшка за немца милости Господней просил, дело служивое…

А вот за то, что сызмальства за батькой увязался скотину резать по всей округе, хоть тот его и отваживал поначалу от живодёрства крапивой, — это могло быть.

Заложили Лёшку камнями поодаль пересохшего русла, чтобы по весне в море не вынесло…

Боцман отрицательно покачал головой:

— Господь с тобой, Васильич. Лёшка мертвее мёртвого, Царство ему… Це там хтось стогне… — ткнул он пальцем куда-то в сторону. — У каменюках. Я вже хлопцив послав подывытысь.

Невольно настораживаясь, Новик подтянул за ремень шмайсер к ноге, посмотрел туда же. В просвете (если так можно назвать чуть более светлый тон моря по сравнению с каменными стенами) вскоре показались тени матросов, и стали слышны шорох материи и тяжёлое гужевое сопение. Что-то, грузно провисшее в носилках, сооруженных из пятнистого брезента, прихваченного хозяйственным боцманом в немецком броневике, матросы подтащили к расселине и положили подле Войткевича.

— А почему ко мне в лазарет? Наш? — лениво поинтересовался тот, не отвлекаясь от прежнего своего занятия, — смены набрякшей от крови повязки на свежую, из разорванного пакета. Осколок гранаты, хоть и не увяз, слова богу, в теле, но шкуру распорол. Не побегаешь, штопать и штопать…

— Наш, — перевёл дух сапёр Громов. — С «Охотника», наверное…

— Мабуть, так, — невесело согласился Ортугай, задумчиво оглаживая обвислые усы горстью. — Звидки ж ему тут ще взяться?

— Так что, загорать нам тут на пляже, ребятишки, — невесело добавил корректировщик Каверзев. — До самого пионерского посинения.

Неизвестный матрос опять застонал.

— А кому ж нравится? — развел руками корректировщик, словно в ответ на его стенание.

— Не юродствуй! — одёрнул Антона Новик. — Лучше посмотри, что с ним…

— Уже посмотрели, — поднял край брезента Громов. — С виду целый, но глаза заплыли, будто в улей сунулся.

— Хреново, — подал голос Войткевич, отжимая подол гимнастёрки от крови. — Может быть, закрытая черепно-мозговая… — и на недоуменное «Гм?» боцмана, пояснил: — Башкой крепко треснулся.

— А-а…

— И кто у нас тут? — закончив наконец со своими делами и приподнявшись на локте, позвал Яков, заглядывая под брезент.

Жутковатая маска повернулась к нему. Словно узкоглазый монгольский идол, выкованный из меди, но с синеватой окалиной вокруг щёлочек глаз.

— Ране… — чуть шевельнул опухшими губами «идол».

— Вижу, что не шибко живой… — сочувственно хмыкнул Яша. — Я и то красившее…

— Ранев… — немногим более отчетливо повторил раненый. — Сергей. «2–2137»… — цифры он произнес раздельно, как телефонограмму, с долгими и трудными паузами.

Поэтому Новик, встрепенувшийся сразу, как только разобрал фамилию, поспешил закончить вместо него:

— Гвардии ефрейтор второй разведгруппы второго разведотряда штаба флота. Ладно, Серёжа, потом поговорим…

Только так, не по голосу, а по коду и фамилии, он сумел опознать… Вернее — угадать бойца, виденного им в расположении сводного разведотряда, там, на Кавказском побережье.

Глава 12. В свет и в люди

Урок хороших манер

Но «потом» поговорить удалось только через трое суток. Уже на базе, в партизанском лагере.

Сергей не осознавал, что тащат его на брезенте по козьим тропам, по которым и без груза пройти-то не слишком просто.

Не заметил он и короткого злого боя в лесу на яйле, когда уже вроде и рукой было подать до лагеря, и верный Блитц прибежал — за три версты! — навстречу и жалостливо поскуливал, обнюхивая раненого Войткевича.

Не понял в мареве контузии, что именно Блитц спас хозяина и немалую часть разведчиков, учуяв засаду «добровольцев».

Учуял, бросился на врагов и, даже прошитый тяжёлой маузеровской пулей, вцепился в горло вожаку «добровольцев». Но сжать челюсти как следует уже не сумел. Двое татар бросились на выручку вожаку, успели добить пса, но засада как таковая уже не состоялась. Меньше чем за пять минут перебили всех десятерых, потеряв только одного своего, но какого! — Мыколу Здоровыло. Последнего из «добровольцев», как раз недогрызенного вожака, пристрелил сам Войткевич.