Осенняя женщина (Рассказы и повесть) - Александр Яковлев

"Счастливое вечное дитя!", - вздохнул Людовик.

Прогулка заняла более часу. Когда они вернулись к дому, из широко распахнутых дверей и окон доносились звяканье посуды и девичьи голоса...

За опрятно накрытым, хоть и не богато сервированным столом, их уже ждали. Две старших дочери, Люси и Элен, обе смуглые, стройные и похожие друг на друга, опустили глаза, пряча улыбки, привстали со стульев и сделали книксены. Послышался топот маленьких проворных ног, и по лестнице в столовую сбежала Мадлен. Глаза отца растроганно увлажнились при виде запыхавшейся малышки.

- Что ж ты у меня такая растрепа? - без укора, но лишь с одной любовью в голосе проговорил граф. Сестры также улыбками встретили появление младшенькой, явно любимицы всей семьи. - Вот мсье Людовик, позвольте вам представить весь мой, так сказать, цветник. Это старшие, Люси и Элен. Они двойняшки. Я сам их путаю. Чем они и пользуются совершенно беззастенчиво. А это - проказница Мадлен. С тех пор, как наша матушка..., - граф осекся и отвернулся.

Мадлен тут же подскочила к нему и ласково погладила по руке.

- Ну прошу за стол, - засуетился успокоенный граф. - Жак, подавай, обратился он к тому самому старику, которого Людовик видел в поле, сопровождавшим Мадлен, и исполнявшего, судя по всему, множество должностей в графском доме.

- У нас на столе все свое, - меж тем продолжал, усаживаясь граф. - Мы деликатесов из Парижа не выписываем, не гонимся за глупыми причудами. Зато все свежее, прямо с грядки.

И граф усердно принялся потчевать гостя зеленью и дичью, творогом и сметаной, пышным горячим хлебом.

- Стол прямо-таки королевский, - нахваливал Людовик.

Граф зарделся от удовольствия, однако тут же помрачнел.

- Да, хвала Господу, пока все есть. Но еще неделя такой засухи..., он в расстройстве махнул рукой.

Судя по всему, тема погоды последние дни становилась главной не только в графском доме, но и во всей округе.

- У Господа милостей много, - чинно заметил Людовик. - В том числе и внезапные дожди.

Он посмотрел на Мадлен. Но девочка, казалось, не обратила никакого внимания на его слова, перешептываясь о чем-то со склонившимся к ней Жаком.

- Да, именно внезапные дожди, - продолжал Людовик, на этот раз обращаясь к двойняшкам, не сводившим глаз с его роскошных, с отливом, черных волос, раскинувшихся по плечам. - Не далее, как вчера я стал свидетелем такого чуда. Над тем пшеничным полем, - он указал на левую стену зала, - разразился настоящий ливень. При этом на небе не было ни облачка. Представляете? Разве это не явное доказательство милостей Божьих?

Мадлен заерзала на стуле и вновь кинула взгляд на нахмурившееся лицо Жака.

Граф же восторженно всплеснул руками, чуть не опрокинув кружку с молоком.

- Вот вам, неверующие, - горячо заговорил он, обращаясь к дочерям, обменявшимся скептическими взглядами. - Не то ли в каждой проповеди твердит вам и отец Франсуа, пока вы строите глазки молодым прихожанам?

Девицы захихикали, подталкивая друг друга локтями. Лишь Мадлен сидела нахохлившись, исподлобья бросая сердито-недоуменные взгляды на Людовика.

- Раз дождь, - вдруг выпалила она, - так сразу и чудо? Подумаешь!

- Но средь ясного неба? В такую сушь? - мягко поддразнил ее Людовик.

Девочка фыркнула и выскочила из-за стола. Подбежав к двери, ведущей на веранду, она остановилась, обернулась, прижала два пальца ко лбу и показала язык.

- Мадлен! - негодующе воскликнул граф. - Сейчас же вернись за стол и извинись!

Но она уже скрылась из глаз. Людовик машинально пригладил волосы на лбу.

12

- Ученье было знатное, - рассказывал Федор, лежа у очередного костра.

Вся троица, не задерживаясь в Крефельде, продолжила путь, прихватив лишь запас провизии у расщедрившегося хозяина постоялого двора.

- Н-да... Ходили мы с соседскими ребятишками к двум местным попам отцам Василиям. Люди они были не злые, но воспитанные в строгости, отчего мы быстро усвоили, что корень учения горек. Там я выучился бегло читать, в том числе и по латыни. Немного познакомили нас с арифметикой, да священной историей. За незнание урока ставили нас на колени или били палями, то бишь, линейками, по рукам. А то оставляли без обеда или драли за уши и волосы. По субботам свершалась общая расправа, независимо от отметок. Один отец Василий был пьяница, и вчастую колотил свою жену; второй сам пребывал под пятою у своей гневной супруги. В общем, толку было мало. Дядя мой понял это, и отдал под начало немцу из слободы, патеру Фуллеру. От него мне тоже перепадало, зато и знаний у него было не в пример нашим попам поболее. При чем сразу же он стал говорить со мною только по-немецки. Тут хочешь, не хочешь, научишься. Ну а способностями, так случилось, Господь меня не обделил. Вот и по-французски могу, и по-итальянски кумекаю. Так-то... А натерпелся я от наставников, Не приведи Господь...

Федор вздохнул и устремил задумчивый взор на вольно текущие дунайские воды.

- Тем более в толк не возьму, - проговорил Пфеффель. - Человек ты образованный, служить должен, карьеру делать. А вместо того бродяжничаешь.

- Да и вы зады в ратушах не обтираете, - усмехнулся Федор.

- Я что, я человек ущербный для этой жизни, - спокойно сказал Пфеффель. - Дела своего не имею. Сызмальства Божьей милостью пробавляюсь. Добро еще, что Господь дар стихосложения ниспослал. За то и подают. Ну а Клаус - он душа мятежная, маетная. Ему на одном месте не усидеть.

- Вот и я долго на одном месте не могу, - сказал Федор. - Как узнал от патера Фуллера, что мир зело велик есть, так прямо и захворал я, можно сказать. А только сейчас, когда уж третий десяток к концу пошел, сподобился пуститься в странствие. Э-эх, и хорошо же жить вольно...

Он откинулся на спину и, заложив руки за голову, мечтательно уставился в звездное небо.

Слепец вдруг схватился за грудь и зашелся в судорожном кашле. Вскоре припадок прошел, но на лице старика надолго осталась синева, отчетливо заметная даже при неверных всполохах костра.

- Дома тебе, дед, сидеть надо. На теплой печке, - сказал Федор, переворачиваясь на бок. - А не на сырой земле спать.

- Меня уже давно подземная обитель ждет не дождется, - махнул рукой Пфеффель. - Там и успокою косточки, и согрею. Скорей бы уж...

- Ты так рвешься туда, будто и в самом деле там покой и тепло, заметил Федор. - А я вот сильно сомневаюсь в гостеприимности мира иного.

- Э, не скажи, мил человек, - тяжело дыша, возразил Пфеффель. - Когда епископ Альбский, Сильвий, впал в бесчувственность вследствие болезни, его сочли мертвым, омыли, облачили, положили на носилки и целую ночь о нем провели в молитве. А на следующее утро он проснулся, пробудился, как от глубокого сна. Открыв глаза, Сильвий поднял руку к небу и вздохнув, сказал... Клаус, как он сказала? У тебя уж очень душевно получается.

Взволнованно сверкнув глазами, Клаус вскочил на ноги, обратил лицо к небесам и проговорил:

- "О, Господи, зачем Ты возвратил меня в эту плачевную юдоль?"... И больше ничего за всю жизнь оставшуюся не промолвил.

- И больше ничего не промолвил, - со слезой в голосе повторил Пфеффель. - Так-то...

- Знать, праведной жизни был этот ваш епископ, - задумчиво отозвался Федор. - А у нас так рассказывают. Просил один старец у Бога, чтобы допустил его увидеть, как умирают праведники. Вот явился к нему ангел и говорит: "Ступай в такое-то село и увидишь, как умирают праведники". Пошел старец. Приходит в село и просится в один дом ночевать. Хозяева ему отвечают: "Мы бы рады пустить тебя, старичок, да родитель у нас болен, при смерти лежит". Больной-то услыхал эти речи и приказал детям впустить странника. Старец вошел в избу и расположился на ночлег. А больной созвал своих сыновей и снох, сделал им родительское наставление, дал свое последнее, на веки нерушимое благословение и простился со всеми. И в ту же ночь пришла к нему Смерть с ангелами. Вынули душу праведную, положили на золотую тарелку, запели: "Иже херувимы" и понесли в рай. Никто того не мог видеть; видел только один старец. Дождался он похорон праведника, отслужил панихиду и возвратился домой, благодаря Господа, что сподобил его видеть святую кончину... Н-да... А вот как умирают грешники...

Пфеффель вновь закашлялся. Затем, переведя дух, протянул руку Клаусу. Тот взял слепца под локоть и отвел в сторону от костра, усадив под куст.

- Что с ним? - спросил Федор вернувшегося Клауса. - Совсем плох?

- Плох? - переспросил юноша, словно вслушиваясь в звук своего голоса. - Да, плох. Но сейчас он уединился творить. Он сочиняет. Всегда так делает - отходит в сторонку.

- Стихи? - уточнил Федор. - Надо же. Я за всю жизнь двух слов зарифмовать не мог... Ну, так будешь слушать, как грешники умирают?

Клаус рассеянно кивнул, подбрасывая ветки в огонь.

- И после того, - увлеченно продолжил Федор, растроганный воспоминаниями, - после того просил тот же старец у Бога, чтобы допустил его увидеть, как умирают грешники; и был ему глас свыше: "Иди в такое-то село и увидишь, как умирают грешники". Старец пошел в то село и выпросился ночевать у трех братьев. Вот хозяева воротились с молотьбы в избу, и принялись всяк за свое дело, начали пустое болтать, да песни петь. И невидимо им пришла Смерть с молотком в руках и ударила одного брата в голову. "Ой, голова болит!.. Ой, смерть моя...", - закричал он и тут же помер. Старец дождался похорон грешника и воротился домой, благодаря Господа, что сподобил его видеть смерть праведного и грешного...