Поход клюнутого - Сергей Чичин

— А ну, не мельтеши! Марш в нумер, и чтоб до утра слышно не было!

— Все мною помыкают, обидеть норовят, да и по загривку хлопнуть — которые допрыгнут, конечно, — пожалился в пустоту гоблин и, волоча за собой палицу, покорно потрусил в указанную дверь.

Указанная комнатка оказалась так себе — пять шагов в любом измерении и оконце, через какое не то что сбежать — покричать-то уверенно не получится. Зато два лежака вдоль стен, а что еще надо для ночующего? Бинго вяло поскребся и смекнул, что еще надо бы лакея, как там, где напяливал доспехи. Вот уж никогда (по отсутствию опыта) не задумывался, что их снять захочется! Под плотными многослойными кожами все взопрело и чесалось, вялые предосенние мухи рассеяно бодались, норовя заползти в прорезь панциря, а гроздья стальных блях, хоть и подбитые с изнанки немалыми подкладочными слоями, крепко натерли грудь. Да, в таком не поживешь, как наивно мечталось, недельку, и становится понятно, почему клановые воины шляются в нерабочее время в оборванском виде, заместо того чтобы щеголять блестящими латами. Бинго предпринял самоотверженную попытку расстегнуть пряжки, что стягивали панцирь, обломал ноготь, отчего заскулил так, что злая бабка прошаркала по коридору и надменно прошипела под дверь, чтоб свои похабные выходки постоялец приберег до какова инова хасударства, если, конечно, не желает на десерт закусить бабкиным помелом. Засмущавшийся гоблин обратился к сниманию сапогов, каковое искусство освоил еще годов в двадцать, но и тут натолкнулся на непреодолимую преграду в виде непривычно раздутого брюха, которое в ответ на каждую попытку дотянуться руками до сапог моментально принималось возмущенно квакать, куда там старушке. «Не жил хорошо — и не пробуй, дубина», — вспомнился совет случайно встреченного шамана, а то ли сборщика налогов… теперь не дознаешься. Бингхам повздыхал, завалился на лежак и предался упражнению по методу болотных троллей — на методичность, раз за разом ущемляя один сапог меж вторым и краем лежака, и пытаясь выволочь из него увязшую конечность. Так и упражнялся, отрешась от мира, покуда сон не сморил, увлекая в неведомые пугающие просторы, где царят непонятные группы цифирей и буквиц, заполошными птичьими стайками взмывающие с диковинных стеклянных панелей; где чудовищная машинерия, пред которой и дварфа пробьет на благоговейное «ох ты ж, мать», высится по обе стороны на такую высоту, что не то что шлем — голова с плеч скатится, вздумай ты глянуть на верхние ее ярусы; где ты — не ты, потому что нет тебе реальному никакого интереса до этого самого бозона Хиггса, пускай бы сам Хиггс его и тыкал палочкой, проверяя, не дохлый ли, но в этом диковинном мире тебя обуревают на этот счет непостижимые, но тревожные и волнующие предчувствия[4].

И бродил Бинго во сне по коридорам, освещенным не иначе как магическим образом, водил мудреные разговоры, даже не дивясь тому, что пользуется незнакомым языком, а мимохожих женщин отчитывает за одетость не по уставу, заместо того, чтоб воспользоваться этой самой неуставной формой в формате прямо заявленного ею приглашения. Кого-то он, кажется, грозился уволить, через что повидал фигу, и опять же вопреки своим обычным склонностям фигу эту ни разу не отломал. Еще кушал в столовой, обходясь с белой пружинистой вилкой и таким же скругленным зубчатым ножиком столь непосредственно, словно бы это были булава и щит, а как дошло до рыгания — прикрыл рот салфеткой, словно записной эльф. А уж когда засел в комнате, вытянул из шкафа книгу без картинок и уселся в нее таращиться, листая одну за другой страницы, то заскучал, возмутился такому беспределу окончательно и проснулся. С истошным воплем, каким завсегда сопровождается нежданный кошмар, никак иначе не попускающий.

За плотно затворенными ставнями, как оказалось, уже светало, бледные лучики начали пролезать в щели, а на лежаке у противоположной стены подскочил резвым мячиком дварф, секиру вмиг откуда-то выхватил и теперь озирался по сторонам, сурово сдвинув кустистые брови.

— Чо орешь? — нервно осведомился он, когда Бинго наконец сбавил обертона.

— Забоялся вдруг, — пояснил гоблин стеснительно. — Чо, с тобой не бывает?

— Не бывает. Ежли вдруг который раз в груди и захолонит, это ж еще не повод орать, как резаный! Кругом люди спят.

— Виноват, — Бинго шмыгнул носом. — Оплошал. Воочию-то, ты ж сам видел, себя не контролирую, что говорить за сонное царство! Людей будить и сам не склонен, от них самое оно — втихомолку ухрамывать, огородами, подвязав тряпками копыта, чтоб не схватились ранее времени заначки пересчитывать.

— Придется тебе на ночь кляп затыкать, особенно ежели ночевать не в пасторальной деревушке, а в каком приличном обществе.

— На сей счет ты расслабься, борода. Отседа и до самого Дэбоша приличного общества не будет, встречные начнут неуклонно дичать, в Рухуджи так вовсе едят с дубины, а считают только до «ни шиша».

— Таких суровых встречных тем паче лучше не злить демонстрацией трусости!

— Сокрытие трусости из страха ее обнародовать есть наиболее очевидная демонстрация оной, — ляпнул Бинго как-то настолько замудренно, что чуть снова не завопил (мелькнула мысль, что в голове засел тот, из сна, в белом халате и со стеклами перед глазами, гораздый на странное — поди не перепугайся!). — Ты уж меня не перегружай своими правилами. Скажи лучше, много ли полезного вызнал, пока давеча воздух отравлял?

Бинго обнаружил, что одного сапога на нем нет — все-таки избавился, а второй висит на ноге наполовину сдвинутый, и предался сосредоточенным размышлениям: доснимать ли его с тем, чтобы тут же надеть заново, или просто донатянуть.

— Ничего, что бы пригодилось, — дварф отложил секиру и с хрустом потянулся. — Местное старичье опасливо, избегают незнакомцам жалиться. Однако подтвердили, что дальше и верно графские заставы будут, понаставленные, вестимо, в целях защиты от бандюганов. А за проезд по своим землям граф имеет право, дарованное королем, взимать подати.

— Хорошо ж устроился — в двух шагах от столицы собирать свою мзду!

— Тут, однако, история сложная и долгая. В незапамятную пору предок графа ссудил королевскую семью деньгами, а отдавать тем было то ль нечем, то ль жаба задавила, а только взамен возврата долгу тогдашний король отписал графу для пополнения казны этую грамоту. В ту пору графья Бульвиги владели золотыми шахтами на дальнем краю страны, дороги свои так и так охраняли, сей указ никого не задевал. А с тех пор графья породнились со светской аристократией, женили одного своего отпрыска на тутошней наследнице, и королевское право, выданное на все ленные земли Бульвигов, перетекло на здешние места. А с ним — того старики не озвучили, да я, почитай, бородой почуял — и манера графская обходиться со всяким проезжачим на свой вкус.