Красная ворона - Ника Созонова

— Жизнь научила!

Один Снешарис никак не отреагировал. Сгорбившись и отвернувшись, он что-то тихо насвистывал сквозь зубы.

— А меня ты спросил? Или я пешка, чье мнение абсолютно ничего не весит?! — Чуть не шипя от злости — на Рина, на Снежи, на себя, на весь свет, — я решительно двинулась вдоль цинковых прилавков с выложенным на них товаром.

С самого начала я задумала взять тело самоубийцы. Хотелось узнать, что думает и чувствует тот, кто уходит в смерть добровольно, кто понял, что добился своего и запущенный процесс не остановить. Сообразив, что могу искать долго — и в итоге ошибиться, решила спросить совета у брата.

Рин обежал глазами ряды столов.

— Советую взять застрелившегося. Если знание анатомии беднягу не подвело — никаких физических мучений.

Он подошел к одному из мужских тел с округлой раной во лбу и кровавым месивом вместо темени. Лицо кривила гримаса брезгливого изумления.

— Выстрел явно с близкого расстояния. Недавно вычитал в одной остроумной книжке совет: "Стреляться лучше из пистолета с глушителем, тогда меньше шансов оглохнуть".

За его спиной вежливо рассмеялись Ханаан и Маленький Человек.

— Впрочем… — Брат заколебался. — Вполне могли и замочить паренька. Уверенности в диагнозе нету. Если ты настаиваешь на стопроцентно гарантированном суициде, то — вот.

Рин указал на соседнее тело. Оно выглядело отвратительно: вывалившийся язык, выпученные глаза с кровавыми белками. Явно повесившийся бедняга. Над ними еще не поработали штатные гримеры, дабы он предстал перед родственниками в гробу в пристойном виде.

— Не передумала?

Я помотала головой. Нервно сглотнула и зажмурилась, как перед прыжком в пропасть. Хотелось одного: бежать, бежать прочь, без оглядки… Когда почувствовала на темени тяжелую ладонь брата, едва сдержалась, чтобы не заорать: "Не надо!!!"

Меня швырнуло в сознание парня за пять секунд до того, как он оттолкнул ногой табуретку. Он был очень пьян — заглотил два стакана водки. Оказывается, попытка была не первой — предыдущие совершались в трезвом виде, и преодолеть инстинкт самосохранения не получалось. Алкоголь придушил животный страх, наполнил яростным драйвом. Но решимость, и драйв, и девичье лицо с припухлыми губами и ямочкой на подбородке, промелькнувшее в памяти (кажется, он сделал это в отместку любимой девушке) сменились кромешным ужасом, лишь только захлестнулась петля, резко подбросив тело. Парню не повезло: шейные позвонки не сломались — что повлекло бы мгновенную смерть. Он протрезвел тотчас. Руки рванулись к веревке, тщетно пытаясь ослабить ее захват. Ноги задергались… В голове орало, билось одно: "Дышать, дышать!.. Жить!!!" Муки удушья были адскими. Я и не представляла, что бывает такое. И казались вечными… Смерть пришла как анестезия — пытка кончились. Но что было дальше — свет в конце тоннеля, торжествующие черти, потащившие грешную душу в геенну, я уже не видела: Рин прервал нашу связь.

В себя я пришла на удивление быстро. Хватило двух чудодейственных пощечин Ханаан Ли (судя по замаху и звону, хлестала она с удовольствием). Я поблагодарила, даже осилив улыбку. Посоветовала любопытствующим собратьям ни в коем случае не прибегать к веревке, если решат покинуть этот мир по своей воле. Лаконично описала свои ощущения, удостоившись похвалы Рина:

— Не ожидал, что будешь так спокойно держаться. Молоток.

Но бодрость была напускной: внутри все кричало и выло.

Як-ки, подойдя сзади, обхватила меня обеими руками, согревая и защищая.

— Человек — непоследовательное существо, — заявил брат, задумчиво разглядывая тело, на лбу которого недавно покоилась его ладонь. — На суицидных форумах до хрипоты обсуждают самый лучший — надежный и безболезненный, способ, в домашних условиях изготавливают хлороформ, советуются о форме узла в петле и дозе таблеток. А действительно безболезненный и надежный — уйти зимой в лес и уснуть в сугробе — используют единицы.

Мне показалось, что лицо мертвого парня изменилось за время опыта: стало спокойнее и в то же время с налетом удивления. Неужели, он как-то почувствовал мое присутствие?..

Все промолчали — то ли соглашаясь, то ли не желая углубляться в тему.

— Итак, заключительный акт Марлезонского балета! — провозгласил Рин. — Под занавес испытуемым становится экспериментатор. Не сочти это плагиатом, Рэна, но меня тоже более привлекают юные самоубийцы, чем маразматические старики.

Он остановился перед телом девушки. Молоденькая, не больше восемнадцати, рыжеволосая, очень худая — с выпирающими ключицами и маленькой грудью. Повреждений на теле не было, лицо — почти детское, в веснушках, хранило мирное и спокойное выражение.

— Совсем кроха… — сочувственно пробормотал Маленький Человек. — Наглоталась таблеток от несчастной любви.

Рин положил левую ладонь ей на лоб, а правую на грудь, в область сердца, и закрыл глаза. Видимо, подключаться самому было легче, поскольку напряжение на лице не было мучительным и капли пота не проступали. Не убирая ладоней и не открывая глаз, он тихо заговорил с меланхолической улыбкой:

— Кошка на раскаленной крыше… Хорошая метафора Теннеси Уильямса… Если смотреть лишь на нее, не зная, что происходит, — можно залюбоваться. Кульбиты, прыжки, акробатические выверты… Чертовски красиво — особенно, если кошка рыжая, под цвет языков пламени. Или черная — по контрасту с рыжим огнем… Можно позавидовать — насколько ярко живет, эпатируя, шокируя, обнажаясь, бросаясь из крайности в крайность. То выстреливая собой в темное небо, то яростно пританцовывая на одном месте… Но это если не знать, отчего ей не стоится — и не сидится — на месте. Нельзя опереться на четыре лапы — жжет нестерпимо. И уж тем более нельзя расслабиться и лечь… Долго, как водится, такое продолжаться не может. Кошки на раскаленных крышах со временем отращивают огнеупорные мозоли на лапах и успокаиваются. Либо — у них вырастают крылья (правда, этот вариант случается крайне редко). Есть и третий — он банален и печален. Не дождавшись того, кто будет любить ее больше всего на свете, кто положит жизнь, чтобы вытащить из внутреннего ада, кошка сорвется, оборвав все нити, привязывающие к бытию. Видя в смерти анестезию. И никто ее не убедит, что смерть вовсе не исцеляет, не стирает запредельную боль…

Когда мы вышли из морга — с наслаждением и облегчением глотнув свежего воздуха, я сказала, что хочу немного пройтись. Брат не возражал. Он казался рассеянным, но довольным.

Оставшись одна, я забрела в ближайший скверик. Было начало мая — мое любимое время, с первой травой и еще прозрачной листвой. Найдя пустую скамейку, забралась на нее с ногами и от души разревелась.