Игры сердца - Анна Берсенева

Почему в Советском Союзе не хотят жить диссиденты или даже просто художники, писатели, это было ей понятно. Всю жизнь ваять бюсты Ленина и романы про доменную печь – кому это понравится? Но ведь Даня вроде бы не диссидент и точно не художник…

Все-таки он угадывал ее мысли с такой легкостью, что это даже пугало. Неужели у нее и правда все на лице написано, как он сказал еще тогда, зимой в Тавельцеве?

– Что-то кончается, Нель, потому я и хочу уехать, – сказал он. И, видя, что она не поняла, пояснил: – Жизнь требует созидания. Может, это только для меня так, возраст, может, такой у меня подошел, тридцать лет все-таки… Не знаю! Но что восхитительные идеалы свободного пьянства как образа жизни для меня исчерпаны – точно. Это ведь все, как ни крути, просто досуг, а не труд. Вот это – вдохновенная всеобщая болтовня до утра, поездки за туманом и за запахом тайги, и чтобы стены в комнате в разные цвета покрасить, потому что мы не мещане какие-нибудь…

Про стены, покрашенные в разные цвета, Нельке было понятно. Она уже два года подрабатывала тем, что красила стены в бригаде самодеятельных ремонтников. И заметила, что если заказчики оказывались из тех, кого называли творческими людьми, то окраска стен одной комнаты в разные цвета была едва не обязательной.

– Ведь это все не жизнь, Нель, – повторил Даня. – Игра в нее только. Ну так не мальчик же я, бесконечно-то играть! Но что я вместо такой вот игры могу, что я должен, не знаю… Подлостей не делать – больше у меня здесь вряд ли что получится. А только «не» – не делать того или сего, – этого мне все-таки мало. Уже мало.

– Но, может, и здесь скоро получше станет? – робко спросила Нелька. – Вон в Чехословакии пражская весна, почти свобода…

Она не очень разбиралась в политике и, по правде говоря, не очень ею интересовалась, но ничего не слышать о пражской весне было просто невозможно.

О том, что в Чехословакии началась демократическая революция и скоро не будет советской власти, говорили везде: в Суриковском институте, в мастерских, на чердаках у художников, вообще в любой компании. За успех пражской весны поднимали каждый второй тост во время каждой первой пьянки.

– Именно что почти, – усмехнулся Даня. – Тоже игра, только кровавая.

– Почему кровавая? – не поняла Нелька.

– А чем, ты думаешь, все это закончится? Кровью. Поиграются наши с чехами, как кошка с мышью, а потом танками задавят.

– Да ну, не может быть! – воскликнула она. – Как это – танками? В Прагу, что ли, танки введут?

– Куда захотят, туда и введут. Через месяц, много через два, вот увидишь. Ладно, что попусту об этом!.. Все равно в борьбе с советской властью я для себя смысла не вижу. Не столько невозможно это, сколько не нужно. Основную часть населения – может, и не лучшую, но большую точно – она вполне устраивает. Какая власть позволяет ни за что в своей же собственной жизни самому не отвечать, та и хороша. А что людей при этом гробит миллионами, так на то она и власть. Но ведь это же убийственно – так жить, Нель! Для мужчины особенно. Не должен мужчина жить, если от него ничего не зависит, развращает же это его! – Даня попробовал остановиться, перевести дух, но это ему не удалось. – Ну ладно, – поморщился он, – бороться с этой властью я не хочу, но что же я, подчиняться этому всему безропотно должен? Считать нормальным, что Володе Вихревцову, художнику настоящему, какие, может, раз в сто лет рождаются, ни одной скульптуры не дали выставить, что, кроме как чернорабочим на Камчатке, никем ему работать не позволяли, то сажали его, то высылали, пока до инфаркта не довели?! И разве его одного?

Нелька видела, что Даня взволнован страшно. Может, он и не ей уже все это говорил, а самому себе. Она взяла его руку и приложила к своей щеке. Он замер, потом благодарно провел по ее щеке ладонью.

– Извини, – сказал он. – Что-то я разболтался.

– А куда мы поедем, Дань? – спросила Нелька. – В Израиль?

– Куда захочешь, туда и поедем. Сначала в Вену, а там уже можно будет решить.

Он приподнял ее, посадил к себе на колени и притянул ее голову к своему плечу. Как в деревне тогда… Нелька зажмурилась от счастья.

– Вообще-то можно и в Израиль, – сказала она. Вообще-то ей было все равно, куда ехать. Для нее имело значение только то, что она едет с Даней. – Но в Израиле ведь вулканов нету, наверное. Кем же ты будешь там работать?

Он улыбнулся.

– Я, Нель, после того как документы на выезд подал, три года кем только не работал. Слесарем, столяром, монтажником, бульдозеристом. Грузчиком, конечно, тоже – это уж классика вообще. Из Института вулканологии меня ведь тогда сразу уволили. Сначала жалел – хотелось мне когда-нибудь Эйяфьятлайокудль посмотреть. А потом подумал…

– Кого-кого посмотреть? – поразилась Нелька.

– Эйяфьятлайокудль, – без малейшего затруднения повторил Даня. – Есть такой вулкан в Исландии. Он пока что спит, но если проснется, то пол-Европы пеплом может засыпать. Ну вот, хотелось мне его увидеть. А потом подумал: наверное, все это и должно было для меня закончиться. И вовремя оно закончилось. Я ведь не столько работу свою любил, сколько некоторый такой, знаешь, приятный образ жизни, – объяснил он. – Эффектную походную романтику.

– Но разве это плохо? – спросила Нелька.

– Может, и неплохо. И наука серьезная – вулканология, и нужная она, и все такое. Но я ее себе выбрал слишком как-то… внешне. А значит, неправильно выбрал. Не хватило мне ее нужности. Ты извини, я непонятно говорю. Видимо, просто глупо.

– Ты понятно говоришь, – покачала головой Нелька.

Она в самом деле понимала каждое Данино слово и, ей казалось, понимала даже раньше, чем он его произносил. И про пражскую весну ей было понятно, и про выбор работы… И так странно, так непривычно ей было, что она все это так легко понимает!

Нелька не считала себя дурой, но и не обольщалась насчет своей способности к умственной работе. Ей никогда не бывали интересны отвлеченные рассуждения, и большинство из них – а на всех посиделках обязательно рассуждали о чем-нибудь вроде главенствующей роли метода в искусстве, о негативном пафосе повседневности и о прочем подобном – она попросту пропускала мимо ушей.

Таня однажды сказала ей, что «эта твоя богема» образованна до педантизма. Ну а педантизма Нелька на дух не выносила, поэтому в богемной жизни считала главным не умные разговоры, а веселые посиделки и эпатаж.

А вот теперь, слушая Даню, она понимала все, что он говорит. Она чувствовала, как рождаются его мысли. Это было захватывающее ощущение!

Нелька смотрела на него, видела темный блеск его глаз, слушала его слова и знала, что в ее жизни происходит сейчас, вот в эти минуты, что-то главное, что-то очень крупное и единственно правильное.