Эдик. Путешествие в мир детского писателя Эдуарда Успенского - Ханну Мякеля

Лучше бы мне было самому спокойно почитать их и взять на заметку, если они вообще достойны быть замеченными.

А так я просто прекратил слушать, улыбался, кивал, наконец взял предложенные книги и сказал что-то механическое, простое. Голова перестала работать, я уже не понимал по-русски, хотя узнавал слова. А потом мир завертелся, не от водки, а от усталости. Камин разморил, огни слепили, быстрая речь воспринималась мучительно, а через мгновение возникла и языковая стена, фразы состояли из бессмысленных слов, я уже больше не умел говорить, а только улыбался, благодарил, подавал Эдуарду знаки, мол, пора бы уже уходить… А? И Эдуард, в свою очередь, понял с одного взгляда. Он тоже ничего не имел против.

Эдуард всегда был легок на подъем. Едва прибыв на место, следовало уже думать о возвращении. Я все чаще признаюсь себе, что принадлежу к племени тех, кто может быть по-настоящему счастлив лишь в начале пути, вглядываясь в будущее и выстраивая планы. А еще потом, в дороге, ведущей к моменту достижения цели. Это касается и работы над книгой. Когда книга подходит к концу и радость работы над ней заканчиваются, когда она готова и напечатана, мы расстаемся с ней и никогда больше не обретем друг друга в полной мере.

Когда наконец мы смогли уйти и Эдуард, как ни странно, вывел машину с малой дороги на дорогу побольше, ни разу не съехав в кювет, я произнес небольшую речь. И он кивал, он был того же мнения, в том числе о своем умении водить машину, о котором я, как ни странно, тоже упомянул (правда, только на большой и расчищенной дороге); именно в течение тех кратких минут он тоже сумел быть смиренным! А что касается Заходера, я говорил правду, и это Эдуард признал. Этот человек был таким, был таким всегда — жадная, самодовольная, нарциссическая натура. Он пер вперед как танк, не считаясь ни с чем, кроме своей колеи. Но, однако, в свое время он всячески помогал Успенскому. А когда Заходер высказал пожелание встретиться с иностранным издателем, Эдуард, со своей стороны, захотел помочь ему.

Долг благодарности — самый тяжелый из долгов. Лишь немногие помнят полученное и испытанное ими добро. Но Эдуард помнил.

Заходер с годами все больше ополчался против Эдуарда, всячески говорил о нем дурное. Но незадолго перед смертью, по воспоминаниям вдовы, сказал ей: «Галя, я понял, почему я так злился на Эдика — потому что я его так любил».

В Финляндии «Дядя Федор» сразу после выхода стал событием; маленькие и большие читатели выражали свое восхищение, что было необычно. Почему? Возможно, причина кроется в том, что есть в «Дяде Федоре» что-то финское, по крайней мере, очень узнаваемое. Юмор книги родной, домашний, в подобных ситуациях может оказаться любой человек.

В некотором смысле книга представляет собой как бы русский вариант «Семерых братьев», с тем отличием, разумеется, что семеро жильцов простоквашинского дома собираются не сразу. Сам Дядя Федор, Шарик, Матроскин — вот центральная троица. Затем корова Мурка (Mirri) и ее теленок Гаврюша (Johannes) — это пять. Потом галчонок Хватайка (в финском переводе Pitkakynsi. «Длинный коготь») — шестой. Но кто будет седьмым? Бобренок — нет, его относят обратно, потому что он сразу погрыз мебель. Печкин — нет, он милицейский приспешник и внешняя угроза. Ну, а трактор? Этот верный и выносливый Тр-тр Митя. Конечно. Хотя речь идет о машине, машина работает на биоэнергии, как и человек. Так что примем его за седьмого.

Простоквашинский Печкин — тот самый змей, что скрывается в каждом раю. Подобный ему персонаж, однако, нужен ради динамики книги: так свобода сразу оказывается под угрозой, в конфликте с системой или окружающей действительностью.

В доме Дяди Федора люди и животные имеют равное право на существование и возможность жить. Это правило номер один. А в качестве второго можно было бы взять вот это: хотя клад остается в сохранности и денег достаточно, их не тратят попусту. Про будущее ничего не известно, поэтому всегда нужно быть умеренным и экономным.

Эдуард Успенский, на мой взгляд, с самого начала осознал свои способности и их пределы, был похож на себя, верен себе и достоин себя. А тот ответ, который маленькая книжка Успенского про Дядю Федора дает на философский вопрос Толстого («Что человеку нужно для жизни»?), в моей интерпретации таков: кроме желания жить и хоть какого-то понимания смысла (или бессмысленности) жизни, человеку нужно пространство, в котором он может свободно реализовать себя. Центральный вопрос не в том, принесет ли эта деятельность сразу пользу обществу — главное, чтобы она ему (или самому делающему, или другим людям) не навредила. Желание свободы не делает человека несовместимым с коллективом или с общими целями, на свободе он прилагает больше усилий, потому что приходится самому принимать полную ответственность за себя. А вместе с тем и за других, за тех ближних, что живут в коллективе. Именно так, как делает Дядя Федор.

Печкин же представляет тоталитарное общество старой модели. В некотором смысле он шпик царской охранки, пособник тайной полиции, типичный шпион и стукач; кагэбэшник-фээсбэшник. На протяжении всей книги Печкин решает проблему, вызванную появлением Дяди Федора: Печкин просто-напросто не может понять, как маленький мальчик может жить самостоятельно со своими зверями без родителей. Такого допустить нельзя.

Любопытство не помогает. Голова у Печкина только больше идет кругом от действий общины Дяди Федора и ветров свободы. Анархия! Но когда Печкин, как один из бесчисленных других почтальонов, получает от дяди-Федоровых папы с мамой письмо, в котором те осведомляются, не в эту ли самую деревню Простоквашино забрел маленький мальчик, и дают приметы Дяди Федора, — ликованию Печкина нет предела. Наконец-то клюнуло! Он похищает пуговицу от дяди-Федоровой курточки и посылает ее обеспокоенным родителям. И мама, со своей стороны, пуговицу опознает.

Отрезанная от курточки пуговица ведет, таким образом, родителей именно в эту деревню Простоквашино, как в настоящем детективе. А название деревни раскрыл родителям почтовый штемпель, потому что Дядя Федор сам отправил им письмо, в котором хотел успокоить папу с мамой: дела у него идут хорошо. Не нужно беспокоиться! Жалко только, что и Шарик, и Матроскин вписали в письмо свои комментарии от имени Дяди Федора. Так письмо стало и трогательным, и комичным одновременно. Трагичным оно было только для родителей. Потому что Шарик так закончил свою часть письма, войдя в роль Дяди Федора: «Я теперь сам в магазин хожу. И все продавцы меня знают. Кости мне бесплатно дают… Так что вы за меня не переживайте… Если я на выставку попаду, мне все медали обеспечены. За красоту и сообразительность. До свиданья. Ваш сын — дядя Фарик».