Темные тропы - Андрей Васильевич Саломатов

вежливого похитителя. Ему нужно было лишь подтверждение, что он останется жив, а потому в голове у него волчком крутились последние слова Ломова: «потом поговорите», «тебе полезно», «спокойнее спать». Это были необыкновенно хорошие слова, обреченному таких никогда не говорят, и Николай с облегчением и надеждой подумал: «Ничего, выкарабкаемся».

Синеев с Мокроусовым досматривали фантастический боевик, и, когда появился Ломов, оба вопросительно посмотрели на него.

– Давай, Саня, иди. – Ломов протянул Синееву пистолет с глушителем и добавил: – Только поскорее. Через пять минут уезжаем.

– Лом… – растерялся слегка окосевший от хорошей порции виски Синеев. – Вообще-то я… старший.

– Ребята, – зловеще улыбаясь, почти прошептал Ломов. – Вы оба начинаете действовать мне на нервы. Если я сказал «давай», значит, давай. Повторять не буду. Только сами тогда разбирайтесь с заказчиком. Голову на отсечение даю, вам это очень не понравится.

Синеев опустил взгляд, взял протянутый ему пистолет и пошел вниз.

– А ты, Серега, сейчас возьмешь лопату и поедешь в лес, – обратился Ломов к Мокроусову. – Саня тебе поможет погрузить жмуриков. Машина там пройдет?

– Метров десять придется на себе, – мрачно ответил Мокроусов.

– Сами договоритесь, кто что будет делать. И хватит водку жрать. Потерпи. Закончим, хоть упейся.

Немного подождав, Ломов спустился вниз. У самой двери в каморку он услышал характерное «пу» и открыл дверь. Синеев все еще целился в уже мертвого Буздыря, но при появлении Ломова опустил руку и вышел. На ходу он сунул пистолет хозяину, буркнул, что пошел в машину, но сам почему-то поднялся по ступенькам наверх.

Забрав сигареты с зажигалкой, Ломов последовал за Синеевым. Он понимал, что тот впервые убил человека и какое-то время будет не совсем вменяемым. Ему предстояло раздвоиться, как следует рассмотреть себя со стороны и принять или не принять в новом качестве. То, что новоиспеченный ликвидатор быстро придет в себя, Ломов не сомневался – Синеев давно ходил мимо этой дверцы и у него лишь не было случая за нее заглянуть.

– Все, доделываем дела, два часа спим, потом едем в Москву, пересаживаемся во что-нибудь попроще и уезжаем в Питер. – Ломов налил себе немного водки и напомнил Мокроусову: – Ты больше не пьешь, я не собираюсь работать за троих. Саня, помоги ему закопать этих. Потом будешь переживать. А вообще, ребята, вы сами выбрали себе такую работенку. И не хрена из себя честных барышень строить.

Часть третья

Глава 9

В квартире у Матвея Сергей Калистратов отсыпался до обеда, а когда проснулся, первым делом проверил, на месте ли деньги. Самого хозяина дома не оказалось, но на столе Сергей обнаружил нацарапанную красным карандашом записку: «Серега, я пошел попить пивка. Если буду нужен, я в пивной. Выйдешь на улицу, прямо на противоположной стороне. Матвей».

Почерк у Матвея был каллиграфическим, с красивыми завитушками и совершенно не соответствовал его похабной внешности. В последнее время обостренное чувство опасности заставило Калистратова обращать внимание на всякие мелочи, и он про себя отметил: «Писака. Наверное, за пьянку из бухгалтеров выгнали». Придумать еще какую-нибудь профессию, связанную с письмом, Сергей не смог и на этом закончил свои дедуктивные упражнения.

Совершенно протрезвев, Калистратов шатался по запущенной квартире своего спасителя и думал, что делать дальше. Отсутствие хозяина раздражало его. Он отгонял от себя нелепые подозрения, и все же никак не мог отделаться от мысли, что Матвей вот-вот появится с нарядом милиции. Но трезвым выходить из дома было не менее страшно, тем более что банк, где Сергей работал, находился в нескольких кварталах, и он запросто мог наткнуться на кого-нибудь из своих бывших сослуживцев.

Калистратов вспомнил, как глупо вел себя ранним утром в квартире у Михаила, но сожалел лишь о том, что не успел завладеть пистолетом. Остальное, как ему казалось, не могло серьезно повлиять на его и без того паршивое положение. Сергей даже начал подумывать, насколько это реально – созвониться и встретиться с Михаилом во второй раз. Ему самому этот план казался дерзким, но таковыми Калистратов считал все поступки, которые он совершал в последнее время: и безрассудное возвращение в собственный разгромленный дом, и то, что он благополучно забрал деньги под самым носом у своих преследователей, да и свое пребывание в Москве.

От долгого томительного ожидания и вынужденного безделья Сергей почувствовал, что теряет самообладание. Надо было что-то делать, и тогда он решил пойти позвонить Михаилу на работу, а затем – матери. Но именно этот звонок пугал его больше всего – Калистратов боялся страшных известий о сестре, и с трудом представлял свой разговор с матерью. Объяснять ей, что произошло, было бесполезно. Как ни крути, история получалась пакостная, и любые оправдания здесь были бессмысленны.

Но прежде Калистратов задумал как-то изменить внешность. Во-первых, Сергей не стал сбривать отросшую за три дня щетину, хотя эта редкая золотистая поросль была едва заметна даже при ярком дневном свете. Во-вторых, он решил состричь кудри, которые делали его таким заметным, и покраситься в темный цвет. Последнее, что он придумал – купить большие очки от солнца.

Обнаружив в прихожей старую летнюю куртку Матвея, Калистратов надел ее, переложил в нее деньги и первым делом отправился в парикмахерскую. Уже через двадцать минут он вышел оттуда другим человеком – полубокс действительно сильно преобразил его, и, глядя на себя в зеркало, Сергей впервые в жизни порадовался тому, что у него такие выдающиеся уши.

Купив в соседнем киоске темные очки на поллица, Калистратов пустился на поиски телефона-автомата. Он быстро нашел его, но друга не оказалось на работе. Приятный девичий голос сообщил Сергею, что Михаил сегодня не появлялся и не звонил.

Прежде чем позвонить в родительский дом, Калистратов долго кружил вокруг автоматов и курил. Он мысленно отрабатывал диалог с матерью, пытался найти хоть какие-то утешительные слова, а главное – ответить на естественный вопрос: зачем он это сделал?

Наконец Сергей собрался с духом и набрал номер родительского телефона. Такие привычные гудки сейчас казались ему