Кровавое наследство - Мэри Элизабет Брэддон

— Я даю вам мое честное слово, что вы можете, не колеблясь, принять этот дар: его делает вам женщина, оскорбившая вас и сознавшая на смертном одре свою неправоту. Мысль о возможности загладить ее усладила ей горечь последних минут. Могу вас заверить, что вы можете смело воспользоваться этим небольшим достоянием.

— Если все это так, то я принимаю, — сказала Виолетта, — конечно, если моя мама не против этого.

— О нет, я не противлюсь, лицо этого господина слишком чистосердечно, чтобы не верить его благородному слову.

Герцог поклонился.

— Я только исполняю последнюю волю покойницы, — отвечал он грустно.

— Но я не помню никого, кто бы оскорбил меня, исключая одного человека, который никогда не осознает своих ошибок.

— Вы не услышите от меня дальнейших разъяснений, — отвечал герцог. — Я радуюсь, находя вас в обществе вашей матушки и, следовательно, вне всякой опасности. Что же касается до завещания, то, я надеюсь, что вы его примете и простите умершей.

Через несколько минут Гарлингфорд простился с дамами с отрадным убеждением, что дар Эстер достался существу, вполне его достойному.

От Вестфордов герцог направился прямо в клуб. Он не искал общества, но его тяготило уединение: образ Эстер преследовал его слишком сильно. Желание развеять неотвязные мысли заставило его возвратиться к прежним привычкам. Он прошел в комнату, куда клубные гости собирались читать, и подсел к окну, так как лампы не были еще зажжены. У другого окна сидел господин с газетой в руках: это был Гудвин, приехавший в Лондон, чтобы отыскать здесь дочь. Эти розыски были до сих пор безуспешными, и он приехал в клуб прямо с совещания с полицейским чиновником по этому делу. Неудачи последнего времени здорово подкосили Руперта Гудвина. Присутствие герцога заставило его напустить на себя веселую беззаботность, но это стоило ему большого труда. Молодой человек внимательно посмотрел на бледное лицо и черные глаза банкира, выдававшие его происхождение. Это лицо неотвязно вставало перед ним с той самой минуты, когда он открыл медальон Эстер. Герцог отчасти знал прошлое банкира: что тот несколько лет жил в Испании, заведовал там отделением банка, и внутренний голос внятно сказал ему, что этот человек и есть похититель прекрасной еврейки из Севильи и бессердечный отец Эстер Вобер. Как ни был банкир углублен в свои думы, он не мог не заметить торжественной важности на лице Гарлингфорда.

— Вы, кажется, сегодня очень расстроены, любезный герцог, — сказал ему Гудвин.

— Да, я потерял единственную женщину, которую любил, я похоронил ее несколько дней тому назад. Не слыхали ли вы когда-нибудь имени Эстер Вобер?

Банкир содрогнулся, и бледное его лицо стало еще бледнее.

— Не знавали ли вы этого лица? — продолжал Гарлингфорд, подавая ему миниатюру Эстер.

Гудвин отшатнулся от него с содроганием.

— Это потрет вашей дочери, — произнес Гарлингфорд торжественным тоном, — дочери, которую вы бросили, и которая не прокляла вас на смертном одре только потому, что смерть замиряет земную вражду. Она не произнесла относительно вас ни одного слова любви и прощения, но она рассказала мне всю свою несчастную жизнь. Я презираю вас и только поэтому не зову вас к отчету, но мы не знакомы с этой минуты.

Гарлингсфорд надменно отвернулся от Гудвина, который ничего не смог возразить.

47

«Пустыня» доктора Снафлея обладала огромным преимуществом сводить с ума людей, входивших в нее в полном рассудке. Высокие стены окружали пространство, поросшее кустарником, которое носило название сада. В середине его возвышалось четырехугольное здание. Длинный ряд окон без занавесей выходил в этот сад, только ставни закрывали их от солнечного зноя и при малейшем ветре страшно скрипели на ржавых петлях. Это самое помещение доктор Снафлей рекомендовал как очаровательную виллу, зная очень хорошо, что люди, доверяющие ему своих больных, мало интересуются удобствами, необходимыми для последних, и стараются только сжить их со своих рук, и потому плохое содержание, неудобное помещение и нездоровый воздух не играют в их глазах никакой роли: чем скорее умирал заключенный сюда больной, тем скорее прекращалась обязанность платить за его содержание. Большая часть людей, за которых Снафлей получал хорошие деньги, были в полном рассудке.

Сначала все эти несчастные вопили, молили, взывали о правосудии, пытались писать, но один Бог видел меру их страданий, а жалобы слышал только их бесчувственный сторож. Постепенно эта жгучая скорбь сменялась глухим отчаянием, холодной покорностью тому, чего изменить они были не в силах. Разговоров между ними слышалось мало, да и о чем было говорить в этой живой могиле.

Учреждая «Пустыню», Снафлей имел в виду обеспечить себе правильную и безбедную жизнь и покойную старость. Хотя эта цель была давно достигнута, но корысть понуждала продолжать дело. В этой страшной темнице перебывало много жильцов, но ни один из них не доставил доктору таких огромных выгод, как пациент банкира. Доктор знал хорошо, что Левис Вильтон владеет страшной тайной, от которой зависит вся участь Гудвина. Доктор был уверен, что Гудвин не убил его пациента только потому, что у него не хватило смелости на такой шаг.

Первые дни своего пребывания в «Пустыне» Лионель провел в совершенном беспамятстве, но доктор Снафлей знал свое дело и лечил его как человека, жизнь которого должна ему доставлять 500 фунтов дохода, то есть очень усердно. Это важное обстоятельство доставило Лионелю отдельную комнату и мебель получше, чем у прочих больных. Здоровье молодого человека быстро поправлялось, однако первая минута сознания была для него, быть может, даже ужаснее той, в которую он узнал об убийстве отца. Когда глаза его, отяжелевшие от долгого беспамятства, остановились на грязных стенах его больничной комнаты, по нему пробежала дрожь отвращения. Он был еще так слаб, что не мог понять ничего, исключая то, что видит эту комнату первый раз в жизни, но мало-помалу мысли его стали приходить в порядок. Он вспомнил о своей изящной комнате в вильмингдонгалльском доме; это воспоминание вызвало, естественно, прекрасный образ Юлии и мрачный и злобный образ банкира, а с ним и всю кровавую картину убийства в северном флигеле.

Но где же теперь находился Лионель? Как он попал в эту грязную комнату? Ему пришло в голову, что его переместили в необитаемую часть вильмингдонгалльского дома, быть может, в зловещий северный флигель.

Ставень, откинутый сильным порывом ветра, обнаружил глазам Лионеля такую же пустынную, запущенную местность, какая окружала и северный флигель, и вид этой местности убедил Лионеля, что он действительно находится в северном флигеле. «Он запер меня сюда, — рассуждал Лионель, — где никто не узнает о моем существовании. Меня удивляет то, что он не убил меня, как убил отца, зная, что я во что бы то ни стало отомщу за его смерть».