Бог одержимых - Владимир Яценко

   Сдурел брат однако. Эк его расколбасило!

   - Ты, Михаил, того, - говорю. - Остынь. Это у тебя вчерашнее пиво перебродило. А для этих дел рояль не нужен. Уборная во дворе, а также щели между гаражами имеются...

   - Нет, - говорит Миха. Кротко так говорит, будто с бабушкой своей, Ларисой Матвевной, царствие ей небесное, разговаривает. - Это не пиво. Это машинка твоего Козыря чего-то у меня в груди ворочает. Тошно мне, Коля. Помоги. Дозарезу нужен рояль... Срочно.

   - Где же я тебе, Миха, рояль найду? - спрашиваю ласково. - Пианино ещё куда ни шло. В детском саду стоит. Но рояль? Разве что у Сергеича в казино. Так до туда пёхом... и кто же нас туда пустит?

   - Ладно, - соглашается Миха. Будто уговорил я его. Сподвиг на что-то путёвое. - Пусть будет пианино. Только срочно. Во где стоит... - И на горло себе показывает.

   Вот и хорошо, думаю. До детсада две остановки трамваем. Пока дойдём, может, и без пианино найдёт, где облегчиться. Видать шибко много раков было. И пиво импортное, смерть патриотам.

   Оделись мы. Сарай заперли, к детсаду двинули. Темно. Только месяц в полнакала присвечивает. Соловьи ещё не проснулись, зато сверчки разрываются, кузнечики... И что характерно - идём ровно, без крена и сбоев.

   Ходко идём. Быстрым шагом. Чуть ли не в ногу.

   Так что все мои надежды, что пока дойдём, пианино без надобности станет, рухнули. Вскоре и наш первый по жизни изолятор показался, где годки свои младые мы всей компанией мотали. Детский сад называется. Окна тёмные, забор покосившийся, сетка - рабица. Хорошо ещё не додумались собаками охранять.

   Забор-то мы перелезли. К дверям подошли.

   - Не передумал? - тихо спрашиваю. - У тебя же там, в условном, ещё год висит...

   - Полтора, - стонет Миха. - Отпирай.

   И по голосу слышно - всё, скрутило парня.

   "Ладно, - думаю. - Где наша не пропадала!"

   Открыл дверь. Легко. Запор - насмешить может. Имущество спасти - нет.

   Зашли. Темно. Шаги наши гулкие, вроде как по всей околице разносятся.

   - Тише, - говорю. - Тут же кто-то сторожить добро должен. Не разбуди...

   Ага. Как же - "не разбуди"...

   Едва до актового зала добрались, да в лунном свете он это пианино узрел, прямо, как кот на мышь стойку сделал. И как спружинит! Только что стоял рядом, вот здесь, я его локоть своим плечом чувствовал. А через секунду он уже там. Стула нет, так он рядом с инструментом на колени бухнулся.

   У меня даже в горле пересохло. Понял я, наконец, зачем ему пианино в четыре утра понадобилось...

   - Миха! Да ты охренел, - хочу закричать, а из горла только бульканье какое-то. - Ты же так всю округу разбудишь. Мусорские через минуту будут...

   А он уже крышку откинул и пальцы приложил...

   Ну, братцы, никогда бы не подумал, что слух может доставлять такую приятность. И будто не играет Миха, а о своей жизни рассказывает. Только не об этой, всамделишной, а о какой-то другой. Какая у нас с ним была бы, если б отцы наши в послевоенном детстве не голодали, а в молодости не пили. Если бы дедов наших немец на фронте не пострелял. Если бы прадеды, вместо того, чтобы всем хорошо делать и по песне этой шашками друг друга рубать, себе бы хорошо сделали, жёнам своим, детям...

   И такая тоска меня взяла, что рухнул я на пол. Слёзы, - не поверите! - в три ручья. И башкой об пол - раз! И ещё - два! А Миха наяривает, и будто звёзды к нам заглядывать начали. И луна с ними хоровод завертела. А я молиться начал, представляете? Ну, блин, да я и сейчас плачу!

   "Господи, - говорю. - И для чего же ты меня таким уродом сделал? Какая Тебе в том радость? Ну, когда дети малые там чёртиков разных мелком на уборных рисуют... так ведь - дети. А Ты? И для этого моего скотства нужно было мир создавать? Для этого Ты целую неделю карловался"?..

   И вдруг, бах! Трах! Слышу, как входная дверь хлопнула. И сапоги по коридору: бум-бум-бум... Ну, ясное дело - милиция. Куда же без неё. Ежели ночью. И музыка...

   А они свет включают. "Прекратить"! - кричат.

   И так противно мне сделалось, что стошнило. Прямо на эти щербатые, мастикой ухоженные доски. Где детки танцуют, песни поют, а о судьбе своей нерадостной да отвратной и не догадываются...

   Тут меня кто-то в спину - бах! Одну руку выкрутил, вторую... Наручники кожу щемят, в мясо впиваются. Ну, ясно - герой!.. Только что же это такое? Быть может, человек раз в жизни с Богом накоротке... раз в жизни о себе Самому Главному напомнить хочет!

   - Тише, - прошу, - пусть ещё поиграет.

   Кого просить надумал... Вижу - двое к Михе бегут. А он играет... На коленях, как ангел... Несправедливым мне это показалось.

   - Да остановитесь же люди! - кричу. - Здесь, на ваших глазах - чудо. Человек из своей мерзости вылупляется. Нельзя топтать!

   Вижу, не слышат они меня. У них приказ. И власть. И пистолеты с дубинками. Некогда им музыку наших затерянных душ слушать.

   И вот тогда-то это и произошло.

   Остановил я их. Замерли. Замёрзли.

   А наручники, которыми чёрт этот меня оцепил, - будто пластилиновые. Я руки просто разнял и всё. И свободен. Стряхнул "героя" со спины, и к парочке, что к Михе рвалась, подошёл.

   Не. Не понял я, чё там с ними. Стоят, отморозки. Как-то я месяца два на мясокомбинате работал. Для смеху мы в холодильнике на ночь неразделанных свиней на ноги ставили. Утреннюю смену пугать...

   С этими тоже самое. Только тёплые.

   Тут Миха, наконец, от пианино отклеился. И хотя свет в зале, как на новогоднем утреннике, а против того, как он в темноте играл, будто чёрная ночь без его музыки наступила. А входная дверь опять хлопает. Видать кроме этих троих ещё кто-то приехал...

   Увёл я нас оттуда. И себя, и Миху. Не знаю как, только очутились мы рядом с гаражом. Считайте - перенеслись!

   Мусорские это дело в тот же день и замяли. Наряд очнулся, в себя пришёл. Неловко, видно, им сделалось, что с бомжами справиться не смогли. Вот и убедили друг друга, что всё это им привиделось. Что в здании никого не было. Ложный вызов. А музыка, что охраннику послышалась, - так подростки с магнитофоном мимо проходили. И блевотину мою, видать, сами затёрли. Знал бы, уж не стал бы сдерживаться...

   А дорожки наши с тех пор разошлись.

   Юлька за Вавана замуж вышла. Смирновой заделалась. Они вдвоём научными делами занимаются. Целый институт себе где-то в Подмосковье отгрохали. "Альтернативное естествознание" называется.

   Михаила Ломакина вы знаете. Турне-гастроли, Ломакин с оркестром, Ломакин без оркестра, музыка по мотивам импровизаций Ломакина... Да... Только на его концерты я не хожу. Плачу, блин! Стыдно. Хорошо новые записи он мне регулярно присылает. Раз или два в месяц запираюсь у себя в кабинете, - слушаю. Семейство моё не вмешивается. Они думают, что это я так к своим выступлениям готовлюсь...

   Ну, а я, в отличие от Михи, по заграницам стараюсь не шастать. Ну, его... Мне и моего театра, здесь, в Москве хватает. Рисуюсь под иллюзиониста-фокусника. Театр Николая Заноизина! Сегодня и ежедневно! Последнее представление! Спешите сегодня, иначе придётся смотреть завтра! Полёты под куполом! Феррари из воздуха...

   Верят!

   Тем более, ещё ребят пригласил. Ну, эти-то настоящие! Профи! Я как на их реквизит гляжу - дурно становится. Химия-механика-оптика...

   Зато среди них легче затеряться. Правда, в последнее время они сами коситься начинают... Мне-то никаких приспособлений не нужно...

   Что? Думаете, можно было и лучше своим талантом распорядиться?

   Да Господь с вами! Возьмите себя в руки. Мы же взрослые люди: что вы хотите от слесаря третьего разряда, без всякой надежды дорасти до мастера?

СЛЁЗЫ СИПАХИ

...и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные.

Откровение Иоанна, 13:1

   Когда газовоз "Рудольф О'Ган" отошёл от места швартовки метров на тридцать и, попирая мутно-голубое небо белоснежными куполами, дал полную нагрузку на винт, Ибрагим Малик коротко рассмеялся.

   - Что насмешило тебя, дорогой? - спросила Мария.

   - Представил себе, как мы выглядим, - ответил Ибрагим. - Смешно: два рослых пингвина в капюшонах и респираторах. Хорошо ещё, что ручками не машем...