Неумолимая жизнь Барабанова - Андрей Ефремов

Тем временем Кнопф, которого, как ни странно, все меньше тяготило сидение у Ваттонена, настойчиво, раз за разом обходил дом. Голос его слышался то наверху, где пытались уединиться дети («А ну, представили себе, вообразили: серебряная нить выходит из маковки и вытягивает позвоночник в струнку… Что за сутулость!» То в крохотной спаленке, где томился Виталий Будилов. («Прошу прощения. Виноват» – говорил Кнопф и ляпал дверью) Иногда он набегал на меня и вздыхал укоризненно.

Потом на стене гостиной Кнопф заметил распятие. «Вот тебе и раз», – непонятно чему удивился Володька и снял распятие со стены.

– Барабан, – сказал он с искренним восторгом, – оно разбирается.

Кнопф отделил от креста фигурку Спасителя, снял терновый венчик, разложил все на столе.

– Вот как, – сказал он, – вот до чего. Религиозный конструктор.

Тут-то и явился Ваттонен. Он бесшумно вошел в гостиную, забрал у Кнопфа распятие и, приговаривая что-то по-фински, вернул его на место.

– Ну, вот, – сказал коллега Кнопф, – совсем другое дело.

А Ваттонен вышел и вернулся уже с целителем. Тот дулся. Ваттонен потрепал его по плечу, проворно поднялся наверх и привел детей.

– Лишь силою обстоятельств… – целитель наш попытался выскочить из-под руки дяди Юхана, но тот даже не заметил этой суеты. Осияв нас всех необычайным голубым взглядом, Ваттонен проговорил длинную фразу. «Та-ак», – завершил он ее и посмотрел на Будилова. «Дальше! – махнул Будилов рукою, – Буду я тут еще…» Он кивнул величественно, подобно тому, как это бывает, когда солист, опершись на рояль, продышится, и воздух в его груди уже сгустится в звуки. И Юхан Ваттоннен в ответ на это проговорил абзац и завершил его: «Та-ак». У целителя в глазах затеплился интерес, но и тут он сдержался. Только посулил: «Вот уж будет вам…» и снова кивнул Юхану. Так они вели свой удивительный диалог, и чем больше распалялся Юхан Ваттонен, тем яснее был ехидный интерес в глазах целителя Будилова. Наконец, хозяин наш закончил свои речи и тряхнул Будилова тихонько, как бы напоминая, что настал его черед.

– Вот история, – сказал тот. – Я-то, конечно, уйду. Только вы меня и видели. Однако предупреждаю, Юхан придумал такую штуку, что кое-кто, может, захочет вернуться под обстрел.

И ведь не врал огненный терапевт, потому что и в самом деле придумал дядюшка Юхан удивительную штуку.

«Вы не умеете давать молоко копать землю и сажать лес. Значит – вы не работники. Из вас за свое пребывание заплатил только герр Кнопф». – Кнопф услышал, что его назвали герром, и развернул плечи. – «Но вы не простые дети, а ваш наставник тоже – человек со значением, хоть и с разбитой головой».

– Короче, – сам себя оборвал Будилов, – Юхан вбил себе в голову, что вы будете давать представления в здешних пансионатах.

– Вау! – сказал Лисовский громко и возмущенно. – Да он не в своем уме. Что мы ему…

Ваттонен еще немного поговорил, и взор его по-прежнему сиял, как свод небес.

– Он говорит, что не настаивает. ОН говорит, что все могут уходить вместе со мной. На его ферме будет жить только Кнопф.

– Вот вам! – сказал Кнопф.

– Знал бы ты, кто за тебя платит…

– И знать не хочу, – отозвался Володька. – Пусть тот и знает, кто платит. А вы будете танцевать на проволоке и выступать с дрессированными индюками. Эй ты, контрабандист-целитель, у Ваттонена индюки есть?

Снова Ваттонен разразился. Теперь уж Будилов слушал как следует, опасался, наверное, как бы друг Юхан не придумал и для него какой-нибудь каверзы. Но нет, обошлось. Лицо у Виталия Будилова расправилось и он поведал о замысле дяди Юхана.

Оказывается, этот голубоглазый носорог сварил в своей протестантской башке, что мои дети будут представлять туристам сцены из Священного писания.

– Охо-хо! – заржал Кнопф. – Вот так дядя! Ну и дядя! – И вдруг продекламировал:

– Где прежде финский скотовод,Печальный выходец природы –

запнулся, – Да вы чего, не помните? Учили же наизусть.

Дети хихикнули, однако ясно было, что никто из них не пойдет с Будиловым обратно. А Ваттонен говорил дальше, и получалось, что в округе полным-полно туристов-русских, которых катание на оленях и лыжные прогулки настраивают именно так, как следует. И если им ближе к вечеру представить что-нибудь про царя Ирода, то все будет очень хорошо. Я же тогда подумал об истории Юдифи и Олоферна, и чтобы Олоферном был непременно Кнопф.

Поистине пленительной была одна подробность. Видя наше недоумение, Ваттонен истолковал его на свой лад. Целитель кряхтел, засматривал Ваттонену в рот и, наконец, объяснил, что русским, пока они поддерживают в себе ощущение новогодия, кажется, что и Рождество еще не миновало. А поскольку русские в окрестных отелях и пансионатах это ощущение поддерживали, то все должно было получиться как нельзя лучше.

Я посмотрел на детей и понял, что недооценивал их капитальнейшим образом. Ужас и сумятица последних двух суток не мутили их взоров. Они явно прикидывали, что может получиться из затеи Ваттонена. Меня, впрочем, тоже пробило – вместо того, чтобы возмутиться таким поворотом дел, я вдруг спросил, обращаясь к кому-то между Будиловым и Ваттоненом:

– Откуда возьмется текст, милостивые государи? Уж не думаете ли вы шпарить прямо по Библии? И кто в таком случае будет режиссером?

Умные дети обрадовались моему сарказму, Кнопф беззаботно махнул рукою, а Юхан еще что-то втолковал целителю. То сказал, что все мы ему, сил нет, надоели.

– Между прочим, сочинять будете вы, – добавил он. – К завтраму все должно быть готово.

– Удивительно, – сказала Анюта. – Мы уехали, мы прятались, в нас стреляли и даже убили… – слезы на минуту встали у Ани в глазах, и она вскинула голову. – А вам опять, хочешь не хочешь, придумывать. Это что-нибудь да значит.

Я сказал:

– Ты будешь Иродом, Кнопф.

Мне помогала Нина, и Вифлеемская резня удалась на славу. Я сказал:

– Младенцев не надо. Не будем лить кровь, как в американских фильмах.

Лицо у Нины стало еще белее, и она крепко сжала руку Лисовского-младшего, который стоял рядышком и присматривал за нами. А мы придумали покорную Марию, и мудрого паука, и самоотверженную бабочку. Белокожая Нина пугалась каждой новой строки, словно мы с нею собрались выдать воинам Ирода все тайны младенца Спасителя.

Мы сделали Кнопфа Иродом! Кнопф заглянул через наши спины и сказал:

– Станет Ирод сидеть во дворце… Держи карман шире! Он будет искать и вынюхивать за десятерых.

А воинами были мальчики.

– А был бы жив ваш папа, – спросила Анюта, – что бы он стал делать?

Оставшиеся от ночи часы мне снилась глубокая ямина в снегу, даже следы от стариковых локтей разглядел я. И сзади была вмятина, которую я тогда наяву не заметил. Вот в чем дело! – старик раскачивался вперед-назад, вперед-назад, чтобы выбраться.

С утра оказалось, что Будилов ушел в Россию. Ваттонен благодушно махнул рукой и уселся смотреть репетицию. Что понимал наш скотовод без толмача – не знаю, но после благополучного финала похлопал нам, а Аню, хранившую на лице строгую печаль, осторожно погладил по щеке. Потом необычайно ловко показал на пальцах, что наш дивертисмент нужно сократить на десять минут, и ушел по хозяйству.

Я выпалывал из текста лишние реплики, а Кнопф стоял у меня над душой и зорко следил, чтобы Иродовы речи остались нетронуты. Все удивительней было рядом с Кнопфом.

– Володька, – спросил я, – тебя кто-нибудь ждет?

Он вдруг сморщился, но тут же хохотнул молодецки.

– Ты чудак, Барабан, кто будет ждать Ирода?

До вечера мы репетировали дважды, и то ли вдруг открылись таланты, то ли настоящая наша жизнь стала совсем незавидной, только в этой вифлеемской смуте оказались мы все как дома.

А ночью я увидел сон. Из этого сна выходило, Что Анюты Бусыгиной нет в живых. Испуганные Ксаверий с Наумом сидели голова к голове и толковали о том, что девочка является им совершенно как живая и этими явленьями измучила обоих. При этом Ксаверий держался того мнения, что Аня и вправду является, а скептический Наум все валил на расходившиеся нервы. Вдруг они решили, что стоит им выяснить, как обстоят дела с виденьями у меня, и все их страхи развеются. «К тому же Барабанов нуждается в поддержке».

В этом сне не было обычного предзнания, знания наперед. Так что все эти картины разворачивались передо мной а я ужасно тосковал. Казалось страшно несправедливым, что эта смерть досталась мне одному. Заструга, Алиса – их словно и не было.

Между тем Наум с Кафтановым в бесшумном автомобиле оказались перед усадьбой Ваттонена, но встречал их я. И тот «я» из сна знал об Анютиной смерти.

Гости довольно складно высказали соболезнования, а я усадил их пить чай на террасе. Было лето. Запомнил я из этого сна одну странность: Я кипятил воду, заваривал чай, а сам все следил, чтобы чашки были перевернуты вверх дном.