Ричард Львиное Сердце: Поющий король - Александр Сегень

«Вот было бы здорово сейчас повстречаться с Саладином! Какова была бы беседа?» Об этом думал Ричард, вступая в завоеванную Акру.

— Взгляните, эн Ришар! — прервал его мысли граф де Дрё. — Австрияки уже водрузили свое знамя над одним из лучших домов Сен-Жан-д’Акра. Воевать не воевали, а как лучшие жилища себе отхватывать, так тут они впереди всех!

— Нет, это уж ни в какие мезуры не лезет! — засмеялся Ричард. — Хорош же Леопольд! А ну-ка, отбить этот дом у австрийцев да взять его себе. Мне он нравится. Может, я сам захочу в нем разместиться.

И рыцари короля Англии пошли в бой с австрийцами, которые, впрочем, недолго обороняли захваченное строение, очень скоро серебристое знамя с черным австрийским орлом слетело с крыши дома и на его место водрузилось белое полотнище с красным крестом Святого Георгия, а в одном из окон высунулся флаг с Чашей. Тотчас появился и сам Леопольд.

— Как это понимайт? — закричал он, вне себя от ярости.

— А так, что австрийское знамя еще не настолько прославилось, чтобы реять на одной из самых высоких крыш, — невозмутимо отвечал Ричард.

— Ви есть обидчик! — заморгал глазами Леопольд. — Я найду дорогу к вашему проучению.

Он приказал своим людям поднять с земли опозоренное знамя Австрийской марки, и на том стычка окончилась, хотя все ждали, что поединка между Ричардом и Леопольдом не миновать.

— И всё? — разочарованно промолвил король Англии. — А у меня уж так чесались руки вломить ему.

— Я буду драться за честь австрийского стяга! — вдруг раздался голос, и некий рыцарь на вороном коне выехал и встал перед Ричардом.

— Кто ты, достойнейший? — спросил его король Львиное Сердце.

— Я венгерский леведь[76] Ласло Вадьоношхази, — отвечал тот. — Кроме того, я рыцарь ордена тамплиеров.

— В каком чине? — спросил граф Глостер.

— В чине комбатанта.

— Звание невелико, — усмехнулся Ричард. — Но оно восполняется пылом и дерзостью. Я готов принять вызов. Угудеусь! Копье!

Разъехавшись на положенное расстояние, соперники опустили забрала и, когда Глостер махнул рукой, пришпорили коней и устремились друг на друга с копьями наперевес. Удар получился такой сильный, что на копье Ричарда треснула чашка, но сам ланс остался в руке, а король — в седле, чего нельзя было сказать про комбатанта Вадьоношхази. Он-то в седле не удержался и с громким треском упал на мостовую. Упал и лежал неподвижно. Когда к нему подошли, оказалось, что бедный юноша мертв.

— Зачем вы убили его, ваше величество? — с упреком спросил Люк де Пон, вместе с горестным оруженосцем венгра склонившись над трупом. — Парню еще нет и двадцати!

— Я не хотел его убивать, — искренне сожалея об этой нелепой смерти, пробормотал Ричард, слезая с седла и тоже склоняясь над мертвым леведем, совсем еще мальчиком. — О черт! Дурачок неудачно приземлился и, видимо, сокрушил себе шейные позвонки. А я ведь даже подумал о том, что такого дерзкого смельчака стоило бы взять в свою гвардию. Какое славное лицо… И какое дурное предзнаменование…

Чтоб больше не расстраиваться, король Англии вернулся в седло и отправился осматривать покоренный Иерусалим-сюр-мер.

Повсюду крестоносцы захватывали дома, повсюду меж ними вспыхивали драки за лучшее жилье, и не одно знамя слетало с крыши в пыль, но почему-то падение именно австрийского стяга повлекло за собой столь удручающие последствия. Мертвое лицо комбатанта Ласло так и стояло перед глазами Ричарда.

На одной из улиц ему встретился окруженный свитой король Франции.

— Ну что, Уино, — обратился он к Ричарду, — Сен-Жан-д’Акр — это тебе не Кипр с трусоватыми греками. Кстати, ты не забыл про наш уговор? Подумал о том, какая часть Кипра отойдет под французскую корону? Мне бы хотелось получить ту, на которой находится берег Афродиты.

— А какую часть владений покойного Филиппа Фландрского ты уготовил для английской короны? — в ответ полюбопытствовал с лукавой усмешкой Ричард.

— Позволь! — тотчас вспыхнул Филипп-Август. — Владения во Фландрии переходят ко мне по праву наследства. Не станешь же ты утверждать, что мы покорили их, участвуя в крестовом походе!

— Ничего не знаю, Филу. Мы с тобой дали зарок делить пополам все, что достанется нам во время похода, а Филипп Фландрский скончался именно в то время, как мы совершаем крестовый поход. Верно? Так что подумай о Фландрии, дружок, а я подумаю о Кипре.

— Нахал же ты, Расса! [77] — фыркнул король Франции. — Кто-то, может быть, и участвует в крестовом походе, а кто-то развлекается, женится, наслаждается жизнью, а потом, приехав к месту настоящих схваток, входит в переговоры с врагом и подолгу валяется в кровати, якобы страдая от болезни. Кстати, знаешь, почему арнолидию переименовали в леонардию?

— Почему, Филу?

— В насмешку над тобой, Уино.

— Ах, в насмешку? Ну так посмотрим, как ты будешь смеяться, когда леонардия и тебя возьмет к себе в мужья и затащит в свое горячечное брачное ложе.

— А ты меня не пугай. Я и в болезни не слезу с коня, как некогда мой отец [78].

— Да уж, — усмехнулся Ричард, — доселе тут поминают, как он, бывало, разъезжал по Святой Земле с голой задницей.

— Как тебе не стыдно, Расса! — с презрением промолвил король Франции, и на том они разъехались в разные стороны. При этом Фовель как-то по-особому гоготнул Филиппу-Августу вослед, словно выругался.

— Ты прав, коняжка, Филу совсем испортился, шуток не понимает, — похлопал его Ричард по упругой и сильной шее.

На душе у Ричарда было скверно. Зря он сказал про голую задницу покойного отца Филиппа-Августа и, кстати, первого мужа матери самого Ричарда, Элеоноры. Доселе эта голая задница вызывала в Ричарде только восхищение, равно как и во всех, кто вдохновлялся подвигами участников предыдущих крестовых походов. Воюя в Святой Земле, король Людовик страдал кровавым поносом, но не желал покидать войско и сражался, имея широкий вырез сзади в штанах, чтобы не отвлекаться постоянно на их снимание-надевание.

Проклиная себя за совершенно напрасную неучтивость по отношению к покойному Людовику, Ричард продолжал разъезжать по Акре. Проследив, чтобы его подданные получили в захваченном городе достойный кусок, он к вечеру возвратился в свою ставку Таньер-де-Льон на холмах Казал-Эмбера.

В эту ночь на душе у короля Англии было тоскливо, кошки скребли его львиное сердце, он думал о том, как много судеб сокрушено его недрогнувшей рукой походя, мерещилось мертвое лицо случайно убитого сегодня комбатанта, всплывали в памяти тоскливые глаза кипрского деспота Исаака, когда его высаживали с корабля, чтобы заточить в одном из замков, принадлежащих Гюи де Лузиньяну, а Ричард был настолько равнодушен к судьбе покоренного врага, что даже не упомнил, что это был за замок — не то Маргат, не то Тортоза, не то Адлун… И еще казалось, что вот-вот в шатер к нему войдет тень покойного Людовика, а она и впрямь входила и разговаривала с Ричардом о том, в какое золото и какое дивное вино превращаются на том свете грязь и кровь и в какой смрадный кал превращаются в аду все удовольствия этого мира, особенно — удовольствия незаслуженные. Просыпаясь в поту, Ричард пугался — уж не возвращается ли арнолидия? Засыпал снова и вновь мучился от тяжелых сновидений. Под утро он встал совершенно разбитый. Выйдя из палатки, взглянул на захваченный накануне Иерусалим-сюр-мер и едва не зарыдал от того равнодушия, которое охватило его. Он испугался этого равнодушия и стал судорожно искать в сердце остатки недавнего воодушевления. Их не было. Ему не хотелось ничего. Ни радоваться первой победе, ни ждать встречи с Беренгарией, ни плыть домой, ни молиться Богу, ни пить вино, ни оказаться на Кипре, ни бросаться в кровавую битву, ни ощущать себя великим государем, ни веселиться, ни грустить, ни уж тем более — петь.

Он не мог понять, отчего это и что с ним стряслось. И оттого внезапно наступившая душевная пустота пугала еще сильнее.

— Ублиетка [79], - произнес он с тоскою.

Что за словцо? Откуда оно вдруг взялось в его голове в час рассвета над Иерусалимом-на-море? Он вспомнил — так назывались черные бездонные пропасти, о которых столько рассказывал ему Робер де Шомон. Их еще именуют аркадиями, но Аркадия — слово уважительное, и его по отношению к черным дырам употребляют хранители черных дыр, такие, как Жан де Жизор. А такие, как Робер де Шомон, презрительно называют их ублиетками. Поговаривают, будто тамплиеры сбрасывают в них провинившихся членов своего ордена. Уж де Жизор-то наверняка не одного человечка отправил в небытие аркадии!

— Ваше величество! — раздался голос графа де Бетюна. — Отчего вы так рано поднялись?

— Но и ты, я смотрю, на ногах. Не спится, эн Анри?

— Какие-то тяжкие предчувствия терзают мою душу, — отвечал де Бетюн. — Боюсь, что после вчерашнего триумфа следует ждать какого-то особо коварного шага со стороны Саладина.