Падение Святого города - Скотт Бэккер

И он получил искомое позволение.

Ахкеймион начал спрашивать Келлхуса, что происходит, но гот заставил его замолчать, улыбнувшись с закрытыми глазами — с такой улыбкой он обычно без усилий решал то, что казалось неразрешимым. Келлхус попросил его снова попытаться повторить первую фразу. С чувством, близким к благоговейному страху, Ахкеймион услышал, как с его собственных уст слетают первые слова — первые произносимые строфы...

— Иратистринейс ло окойменейн лорои хапара... Дальше — первая непроизносимая строфа.

— Ли лийинериера куи аширитейн хейяроит...

На мгновение Ахкеймион почувствовал головокружение — так легко выходили эти строфы. Так четко звучал его голос! Он собрался с мыслями в установившейся тишине, глядя на Келлхуса с надеждой и ужасом. Казалось, даже воздух оцепенел.

Сам он потратил семь месяцев, чтобы научиться одновременно управляться с произносимыми и непроизносимыми строфами, и даже тогда начинал с восстанавливающих семантических конструкций. Но почему-то у Келлхуса...

Молчание. Такое полное, что казалось, будто слышно, как лам-пы источают белый свет.

Затем Келлхус кивнул, слабо улыбнулся, посмотрел прямо ему в глаза и повторил:

— Иратистринейс ло окойменейн лорои хапара! — Но слова его рокотали подобно грому.

Впервые Ахкеймион увидел, что глаза Келлхуса пылают — как угли в горне.

От ужаса у него перехватило дыхание, кровь застыла, ноги и руки онемели. Если даже он, простак, этими словами может обрушивать каменные стены, что же сумеет с ними сделать Келлхус?

Где его пределы?

Ахкеймион вспомнил свой давний спор с Эсменет в Шайгеке, еще до Сареотской библиотеки. Если пророк поет голосом Бога, что это значит для него? Становится ли он шаманом, как в дни, описанные на Бивне? Или это делает его богом?

— Да,— прошептал Келлхус и снова повторил слова, звучавшие из самой сердцевины бытия, из его костного мозга, и отдававшиеся эхом в безднах души.

Его глаза вспыхнули золотым пламенем. Земля и воздух тихо гудели.

И тут Ахкеймион понял...

«Мне не хватает идей, чтобы осмыслить его».

Глава 7

ДЖОКТА

Всякая женщина знает, что есть лишь два типа мужчин: тот, кто чувствует, и тот, кто притворяется. Всегда помни, дорогая: любить можно только первых, но доверять можно только последним. Глаза затуманивает страсть, не расчет.

Гораздо лучше перехитрить Истину, чем постичь ее.

Ранняя весна, 4112 год Бивня, Джокта

Они обедали в столовой прежнего властителя Донжона. Пышное убранство комнаты, как уже понял Найюр, было обычным для кианцев в отличие от скромных жилищ фаним. Резные пороги имитировали искусно плетеные циновки. Единственное окно напротив входа украшала причудливая чугунная решетка. Прежде, без сомнения, ее обвивали цветущие лозы — Найюр видел их по-всюду в городе. Стены украшали фрески с геометрическими узорами. В центре комнаты находилось углубление в три ступеньки, потому столик не выше колена Найюра казался вырезанным в полу. Полированный столик из красного дерева под определенным углом блестел, словно зеркало. Поскольку единственным источником света были свечи, казалось, что они сидят в глубоком гнезде из подушек, окруженном темной галереей.

Все старались не набить себе синяков на коленях — постоянная проблема при трапезе за этими кианскими столами. Найюр

расположился во главе стола, Конфас рядом справа, за ним генерал Сомпас, командующий кидрухилями, затем генерал Ареаман-терас, командир Насуеретской колонны, генерал Баксатас, командир Селиалской колонны, и в конце генерал Имианакс, командир кепалоранских копейщиков. Слева от Найюра сел барон Санум-нис, за ним барон Тирнем, затем Тройатти, капитан хемскильва-ров. В полумраке вокруг стола толпились рабы, наполняя чаши вином и убирая использованные тарелки. У входа стояли два кон-рийских рыцаря в боевых доспехах с опущенными серебряными забралами.

— Сомпас говорит, что на террасе у твоих покоев видели огни,— заметил Конфас. Говорил он бесцеремонно, с подковыркой, словно хитрый родственник.— Что это было? — Он глянул на Сомпаса.— Четыре-пять дней назад.

— В ночь дождя,— ответил генерал, не поднимая взора от тарелки.

Сомпас явно хотел сосредоточиться на еде, не одобряя дерзкую манеру своего экзальт-генерала или весь этот ужин с тюремщиком-скюльвендом. Возможно, и то и другое, подумал Найюр, и еще много чего.

Конфас не сводил с него глаз, подчеркнуто ожидая ответа. Найюр выдержал его взгляд, обгрыз куриную ножку, показав зубы, и снова стал смотреть в тарелку. Он давно не ел курятины.

Скюльвенд отхлебнул неразбавленного вина, поглядывая на экзальт-генерала. Вокруг левого глаза Конфаса еще виднелась припухлость. Как и его офицеры, он был в официальном мундире: туника из черного шелка, вышитая серебром, а поверх нее кираса с кованым изображением соколов вокруг бесцветного Императорского Солнца. Он умудрился протащить через пустыню свои наряды, подумал Найюр, и это много о нем говорит.

Каждый раз, закрывая глаза, Найюр видел потеки крови на стенах.

Он призвал сюда Конфаса и его генералов якобы для обсуждения прибытия кораблей и последующей погрузки колонн. Дважды он задавал вопросы и слышал неопределенные ответы этого негодяя. На самом деле его не интересовали корабли.

...... Необычные огни,— продолжал Конфас, все еще глядя на

псюльвенда в ожидании ответа.

Очевидный отказ Найюра говорить об этом действия не возы-мол. Людей вроде Икурея Конфаса, как понял вождь утемотов, смутить невозможно.

Однако их можно напугать.

Найюр сделал еще один большой глоток, пока глаза Конфаса следили за его чашей. В их взгляде была проницательность, оценка потенциальной слабости, но и тревога. Происшествие с колдуном испугало его. Найюр знал, что так оно и будет.

Интересно, подумал он, дунианин так же себя чувствует?

— Я хочу,— произнес Найюр,— поговорить о Кийуте. Конфас сделал вид, будто поглощен поданным блюдом. Он ел

с манерностью высшей знати Нансура — двумя вилочками, поднося каждый кусочек ко рту так, словно высматривал, нет ли в нем иголок. В нынешних условиях он, возможно, и правда этого опасался. Когда он поднял голову, веки его глаз были опущены, i ю радость скрыть трудно. С момента прибытия сюда его не отпускало какое-то... возбуждение.

«Он что-то затевает. Он считает, будто я уже обречен».

Экзальт-генерал пожал плечами.