Черный ураган. Честный Эйб - Рубинштейн Лев Владимирович

Нет, господа, это не с того началось! Это началось с того, как Эйб батрачил у Джеймса Тэйлора, паромщика на реке Огайо. В награду за то, что Эйб пас лошадей, молол зерно, топил печи и стряпал на кухне, Тэйлор подарил Эйбу книгу, большую, хорошую книгу, которую ему, Тэйлору, однажды дали за перевоз, — это и был «Робинзон Крузо». Этот Робинзон, знаете, был замечательный парень. Он умел делать всё — даже больше, чем отец Эйба. А уж отец, что называется, «мастер на все руки» — он даже мебель делает не хуже самого заправского столяра. Робинзон Крузо, как и Том Линкольн, попал в ужасную глушь, в настоящую пустыню, но не растерялся. Он всё сам сделал. Вдобавок Робинзон очень хорошо соображал и подсчитывал. Он даже подсчитал всё хорошее и плохое, что с ним случилось, — и получилось, что нет худа без добра и добро побеждает зло, а рассудок побеждает страх.

Нет, господа, не с этого надо начинать! Надо начинать с того, как семья Линкольнов переселилась из штата Кентукки на Запад, в дикий штат Индиана, где медведи нападали на свиней, где по вечерам выли пантеры и где вокруг бревенчатой хижины Тома Линкольна не было ни одной человеческой души.

Такова судьба пионеров — тех пионеров, которые шли на далёкий Запад, расчищая в диком лесу площадки для посева кукурузы и пшеницы; которые, ложась спать, клали возле себя ружьё для защиты от индейцев; которые строили хижины из трёх стен, а с четвёртой стороны разводили костёр, чтобы не замёрзнуть в своём новом жилье; которые умирали в этих хижинах от неизвестных болезней, потому что кругом не было ни врачей, ни знахарей (так умерла Нэнси Линкольн, мать Эйба); которых хоронили на лесных прогалинах без отпевания, потому что они и сами не знали, к какой христианской церкви они принадлежат, и не очень надеялись на бога.

Зачем же шли они в глушь, в пустыню с топором в руке и с ружьём за плечами?

Затем, что в Кентукки появились плантаторы, очень смекалистые люди, которые поняли, что нужно не самому работать, а заставлять работать других. Работали на них рабы-негры. И чем больше негры работали, тем больше земли нужно было плантаторам.

На Тома Линкольна плантаторы трижды подавали в суд, потому что у него не было «исчерпывающих документов» на право владения землёй, на которой он трудился. В конце концов он разорился и землю у него забрали.

— Эй, Нэнси, — сказал он жене, — мне это надоело, я вольный американец и не хочу быть соседом этих аристократов: я ухожу на Запад. Там земля ничья. Там нет негров, а индейцев мы перестреляем. Свобода — это самое главное на свете.

— И ты думаешь, Том, — боязливо отвечала Нэнси, — что бог так хочет?

— Не знаю, — сердито отозвался Том, — с богом мы как-нибудь договоримся. Собирай вещи.

Так началось это переселение. Эйбу было тогда семь лет. Ехали на фургоне с полотняным верхом. Отец шёл впереди и топором прокладывал дорогу через кустарник. Он прокладывал первую человеческую тропу через глушь. Кругом поднимались к небу могучие дубы, вязы, берёзы, высокие кусты, опутанные диким виноградом. Ночью в лесу неожиданно начинали трещать ветки: это бродили медведи, огромные и навязчивые звери. Их привлекал запах съестного, но они не осмеливались подходить к костру. У Эйба было ружьё, и он подстрелил фазана, как только фургон перевалил в эту самую Индиану. Он хвастался этим несколько дней, пока отец не приказал ему замолчать. Эйб был довольно болтливый парень в те времена. Потом он стал осторожнее — он произносил речи в лесу, когда кругом никого не было.

Старая Америка вставала перед ним с лепетом лесных ручьёв, с криками пересмешника, с визгом диких кошек, с клохтаньем фазанов, с шёпотом густой листвы сахарных клёнов и сикамор, с суетнёй серебристых белок и с таинственными шорохами в кустах — то ли олени шли на водопой, то ли индейцы подкарауливали белых, прилаживая стрелу к тугой и звонкой тетиве лука.

Но Линкольны не боялись ничего. Они были свободными людьми. Никто не мог им ничего приказать. Под этим синим небом, под этим резким северо-западным ветром, на этой земле, которая ещё не знала, как растёт кукуруза и пшеница, посеянные человеком, по этой неистоптанной сырой земле, заваленной буреломом, они шагали вперёд и оглядывались, разыскивая место, где можно построить дом и жить так, как человеку хочется. Свобода это самое главное на свете.

Да, знаете, там не было никакого баловства, в этом временном лагере на Малом Голубином Ручье, в шестнадцати милях от реки Огайо и в полутора милях к востоку от деревни Джентривилль, в бревенчатой хижине в 360 квадратных футов, с чердаком, амбаром и загоном для скота, включая четырёх лошадей и двух коров.

Если вы думаете, что там можно получить от родителей в подарок конфетку или сходить в цирк, то вы ошибаетесь. Вместо конфеток там можно сделать весной надрез на коре сахарного клёна и напиться сладкого сока. Насчёт цирка там вообще никогда не слыхали, но когда в Джентривилле какой-нибудь парень начинал ходить на руках, то на него ребята шли смотреть с самых отдалённых ферм, а некоторые приезжали даже верхом и заодно привозили в лавку Билла Джонсона беличьи шкуры и бочонок с яблочной настойкой — менять на прялки, соломенные веники, соль, чай и кофе.

Что там можно получить от родителей? Приказание запрячь с раннего утра лошадь в борону и идти на участок боронить. Да не зевать по сторонам и не забыть накормить лошадь. Потому что некормленый конь не будет работать. Это не то, что человек, — тот может работать до упаду. И дети должны работать, чтобы помогать родителям и не умереть с голоду.

Да, вот как! Так же работал Робинзон Крузо.

Когда Кэйт Роби согласилась погулять с Эйбом возле ручья, этот «Робинзон Крузо», можно сказать, застрял у него за пазухой. Он носил эту книгу за пазухой, даже когда боронил. Днём он садился под вязом, вытаскивал из кармана кукурузные лепёшки и обедал, читая по складам эту знаменитую книгу.

— Эх, ведь всё читает да читает, — ворчал отец, глядя издали на сына. — Разрази меня гром, если я понимаю, что выйдет из этого парня!

— Из него выйдет, может быть, великий человек, — отвечала мачеха Сара Буш. (Мать уже в то время умерла от «молочной болезни», которая свирепствовала в округе, — молоко у коров вдруг оказалось отравленным, потому что они ели какую-то вредную траву.)

— Лодырь из него выйдет, — говорил Том Линкольн, — ведь в книгах пишут всё враки.

— Если ты хочешь, чтоб Эйб был свободным человеком, — упорствовала Сара Буш, — не мешай ему упражнять мозги.

— И что выйдет, Сара Буш? Станет каким-нибудь писцом или продавцом в лавке. Свободный человек должен пахать землю. Без земли нет свободы.

Эйб принёс с собой «Робинзона» на свидание с Кэйт Роби. Они сидели, опустив босые ступни в ручей, оба долговязые не по возрасту, загорелые, обветренные, с большими руками и ногами. Только Эйб был ужасно некрасивый, с длинным лицом и морщинистым лбом, сухой, с тонкими лодыжками и угловатыми, узкими плечами, а Кэйт была светлоглазая, рыжеватая, веснушчатая, с круглой мальчишеской физиономией и большущим ртом. В общем, она была гораздо милее, чем неуклюжий Эйб, и даже умела плясать и петь. И что было самое удивительное у неё — это то, что она умела свистеть не хуже любого парня. Девушкам свистеть нельзя и даже плясать, как говорили старухи, девушке совершенно не годится, потому что свист и пляска — занятие дьявола.

Так вот, Кэйт сидела, шевеля большими пальцами ног в воде, и высвистывала во всю мочь старинную песню:

Парень янки высок и строен,

В нём жиру лишь немножко, сэр;

В праздник и будни глядит героем,

И ловок он, как кошка, сэр!

— Перестань свистеть, Кэйт! — укоризненно сказал Эйб.

— Ох, отстань, Эйб Линкольн, — равнодушно ответила Кэйт, — мне и так надоел мистер Дорзи с его замечаниями. Он хочет, чтоб девочки сидели, сложив руки на коленях, и с утра до вечера говорили бы только о грамматике. (Мистер Дорзи был школьный учитель.)