"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

— Не нужно, — согласился Джованни.

Когда они уже шли через двор замка, Джованни, посмотрев на беркута, что сидел на стене, усмехнувшись, сказал: «У меня есть две просьбы, ваша светлость. Во-первых, я бы хотел исповедовать Масато-сан, а то когда он еще до священника доберется…

— Да уж доберется, — ехидно ответил даймё, но кивнул: «Исповедуйте. А вторая?»

— Сын хотел бы меня навестить сегодня вечером, — тихо проговорил Джованни. «Все же мальчику только двадцать один, он еще молод, и очень ко мне привязан».

— Ну, разумеется, — удивился Масамунэ-сан. «Я велю послать за ним в город, никто, ни при каких обстоятельствах не может отказать сыну в последней встрече с отцом».

— Однако сыновья Масато-сан могли бы так его больше и не увидеть, — не удержался Джованни.

Красивое, сухое лицо даймё исказилось гримасой, и он, остановившись, тихо сказал:

— Когда мне было восемнадцать, соседний клан похитил моего отца. Тогда у нас все со всеми враждовали, я помню, люди ели только дома, потому что даже семья твоей жены могла отравить тебя за обедом. Да что там, и сама жена…, - он не закончил и горько усмехнулся.

— Я был на охоте в это время. Когда прискакал гонец, мы немедленно бросились за ним, и застали похитителей в ущелье, на мосту через горную реку. Они выставили вперед моего отца, связанного, и сказали, что, если мы не дадим им уйти, они его убьют.

Масамунэ-сан помолчал. «Отец сказал мне: «Если ты дашь им сбежать, наш род будет опозорен. Стреляйте и убейте их всех. Я предпочитаю умереть от твоей руки, чем от мечей этих мерзавцев». Я видел своего отца перед тем, как выстрелить ему в горло. И даже говорил с ним — так могу ли я отказать в этом другому человеку?»

Дайме раздвинул перегородку и шагнул в дом Масато-сан.

Тео оглянулась вокруг и сказала Уильяму: «Мы бы и на полу поспали, правда, мы вас стесняем».

— Еще чего! — мальчик ловко перестилал простыни на высокой и узкой койке. «Ты, сестрица, тут будешь, с Мартой и маленьким Стефаном, а мы с Дэниелом в свободную каюту переедем. А Масато-сан с папой поживет, ну, вернется когда».

— Если вернется, — Тео, держа на руках Стефана, подошла к раскрытым ставням. «Гордость Лондона» чуть покачивалась на легкой волне, берег виднелся на западе — еле заметной, темной полосой.

— Тут мелкое море, — сказал Уильям, взбивая подушку. «Ну, у берегов. Всего шестьдесят футов глубина, так что мы на якоре стоим. А Масато-сан как зовут, ну, если не по-японски?»

— Майкл, — чуть улыбнулась Тео. «Оками» — значит «волк», ну или «оборотень», у него такая кличка была, когда он еще в Эдо жил.

— Майкл Вулф, — Уильям склонил голову набок и полюбовался койкой. «Очень хорошо.

Ложись, сестричка, ты устала, я потом тебе с камбуза поесть принесу. А мы пойдем, я обещал Дэниелу и Марте, трюмы показать».

Тео вдруг наклонилась и, поцеловав брата в лоб, улыбнулась: «У тебя волосы — совсем как у матушки. Твой брат Теодор, старший…

— Он в Польше, да, — кивнул Уильям. «В Самборе, замок там перестраивает, князю какому-то местному».

— Так вот, он совсем рыжий, — Тео рассмеялась, — как огонь. И тоже, он, когда ребенком был, все его за подростка принимали, как и тебя».

— Это я в батюшку, — нежно сказал Уильям. «Де ла Марки все такие — высокие, с детства уже.

А матушка маленькая — он улыбнулся, — как птичка. Марта тоже такая. Ну, спи спокойно, сестрица».

Тео легла на койку, и, дав Стефану грудь, грустно сказала: «Хоть бы твой батюшка вернулся, милый мой, хоть бы он вернулся к нам».

Масато-сан отложил кисточку, которой он взбивал чай, и, встав, поклонившись даймё, сказал: «Вот уж не думал, что мне перед смертью приведут священника. Спасибо, ваша светлость».

— Ворота тебе откроют, — сухо, глядя в сторону, сказал даймё. «Прощай, Масато, и спасибо тебе за все».

Волк, было, хотел что-то сказать, но перегородка, обтянутая рисовой бумагой, уже закрылась.

— Налейте мне чаю, — устало попросил Джованни, опустившись на татами. «Он вас отпускает, в обмен на меня. Адмирал ждет вас на берегу, поднимайтесь на «Гордость Лондона» и немедленно отплывайте».

Волк взял в руки грубый, черный чайник и упрямо сказал: «Нет».

— Заткнитесь, а? — жестко велел Джованни. «И выслушайте меня, не перебивая — если сможете, конечно».

Волк покраснел и буркнул: «Говорите».

— Так, — сказал мужчина, когда священник закончил. И еще раз повторил: «Так. А если у вас не получится?»

— Значит, не получится, — Джованни протянул ему чашку и приказал: «Еще. У вас он вкуснее, чем у даймё».

— Он торопится, я ему каждый раз говорю…, говорил, — поправился Волк, — посиди, полюбуйся посудой, дай чаю настояться, а он все равно — торопится. Казалось бы, умный человек, а терпения — никакого. Хорошо, — Волк помолчал, — я вам дам кое-что, я для себя это оставил, я ведь думал — уйду ночью, — он усмехнулся.

— Как? — поинтересовался Джованни. «Тут стены в двадцать футов высотой, и ров с водой под ними».

— Ну, плаваю я отлично, — отмахнулся Волк, а стены — есть у меня одна маленькая вещь, особо для них, но вам она не нужна, так что не рискуйте зазря. Впрочем, — он остановился на пороге, — вы и так рискуете.

Вернувшись из кладовой, он бросил ее на колени Джованни: «Примерьте. Ей пятнадцать лет, но она, как новенькая».

— Отлично, — одобрительно сказал Волк, посмотрев на священника.

— Кимоно вам эта передадут, глаза у вас темные — никто ничего не заподозрит. Я два года в такой ходил, да и тут, — он кивнул на горы, — бывало, надевал. Монах и монах, колокольчиком трясите громче, мол, скверна от вас идет, вас не тронут.

— Спасибо, — Джованни допил чай. «Идите уже, там Тео, бедная, все глаза выплакала, наверное, и Марта вместе с ней».

Волк сказал: «Я слышал о таком, ну, что ваш сын будет делать».

— Удавалось это кому-нибудь? — поинтересовался Джованни, рассматривая свиток со стихами Сайгё, что висел в нише.

— Насколько я знаю, — Волк запнулся, — нет.

— Ну, вот и проверим, — Джованни улыбнулся, и, перекрестив мужчину, обняв его, шепнул:

«Храни тебя Господь, мальчик. Вези семью в Лондон, и живите там спокойно».

Проводив его глазами, Джованни сел на татами и, погладив простой медный крестик, усмехнулся: «А я вот чай не умею заваривать так, как они. Ну, ничего, недолго мне его пить осталось».

Высокий мужчина в сером кимоно вышел из ворот замка, и, услышав их скрип, тяжело, глубоко вздохнув, стал спускаться вниз, к гавани.

Хосе закрыл перегородку, и, посмотрев на отца, улыбнулся.

— Мияко-сан хорошо, — сказал он, садясь рядом, — работает с отцом Франсуа, переводы исправляет. Они у эта, в мясных рядах, там безопасно.

— Я тебе чаю сделал, — Джованни показал на низкий столик. «Хотя, конечно, так его заваривать, как даймё, или Масато-сан, я никогда не смогу. Ну, да они всю жизнь учились».

Хосе отпил и поднял бровь: «По-моему, вполне удачно. Так, с эта я обо всем договорился, они там, — он махнул рукой в сторону озера, — всем будут заниматься. Ну, то есть, конечно, охрана из замка там тоже стоит, но в яму они спускаться не станут — там уже сейчас так воняет, что не подойти, — дни-то еще жаркие».

— Там виселица? — поинтересовался Джованни, вертя в руках чашку.

— Столбы с перекладиной и веревочный блок — ну, чтобы в яму тебя опустить. Эта сказали, что потом — юноша помолчал, — яму закроют сверху деревянной крышкой, с прорезью для веревки. Ну и когда все закончится, — он вздохнул, — засыплют землей. Там уже крысы бегают, кстати, и много.

— Да, — Джованни помолчал, и, посмотрев на распятие, перекрестившись, велел: «Ты его забери, как уходить будешь, отцу Франсуа понадобится. Нечего его тут оставлять. Ну, давай».

Хосе достал из кармана камзола лакированную, плоскую шкатулку и усмехнулся: «Пришел бы я с мешком — точно бы обыскали. А так, — он нежно погладил крышку, — ее и не видно даже. Раздевайся, папа».

Он взглянул на смуглое, крепкое тело отца и восхищенно сказал: «Ну, сам знаешь, больше сорока тебе никогда в жизни не дать. И шрамов почти нет, только тот, старый».