С утра до вечера. В чистом поле - Ромуальдас Ланкаускас

он видел его несколько лет назад в Паланге, когда они с Эгле сидели на берегу и она писала на песке. Но буквы смыла волна, воспоминание расплывалось, теперь и поверить в это трудно. Война многое стерла в памяти; на душе остались беспокойство, ненависть к врагу, горькая обида и жажда спокойной жизни. Как часто под гул канонады, зарывшись в холодную липкую грязь, он мечтал о доме, о теплых нежных руках Эгле.

Но мечтать было некогда. В небо взмывали красные ракеты, и надо было подниматься в атаку, громить отступающего врага и все дальше идти на запад по истерзанной родной земле. Какими страшными казались руины разбомбленного города и берега реки Дубисы, где шли жестокие бои! Аромат цветущей сирени смешался с запахом горящей ржи. Не тракторы, а танки рычали на полях, не барабаны оркестра, а пушки грохотали днем и ночью, когда Марс танцевал свой безумный танец.

И теперь гремела канонада на западе и земля дрожала от взрывов. По дороге мчались пыльные грузовики с боеприпасами, накрытые пестрым брезентом. Фронт был совсем недалеко.

Гедиминас встал на обочине а поднял здоровую руку. Громадный грузовик завизжал тормозами; опустив стекло, высунул потную голову шофер. Пилотка сдвинута на макушку, в зубах дымится сигарета.

— Куда тебе? — грубо спросил шофер.

— На передовую.

— Полезай. — Шофер открыл дверцу кабины.

Гедиминас взобрался в кабину и откинулся на сиденье. Он смертельно устал, от слабости его все время клонило набок. Грузовик мягко покачивался. Гедиминас смотрел на синий букет васильков, засунутый за зеркальце, в котором мелькали склоненные березы и еще зеленые, нескошенные луга.

— А ты вообще откуда появился? — поинтересовался шофер.

— Я? Меня взрывной волной оглушило. Потом очнулся, а часть уже ушла вперед. Чудом остался жив.

Шофер покачал головой.

— Ничего себе история. Чего только не бывает на войне. Вот я, скажем, наехал, был такой случай, на мину; грузовик взлетел в воздух, а мне ничего. Только через кювет перебросило взрывом, как мяч. Хорошенько бока намяло, и все. — Он помолчал и спросил: — Скажи, а не брешешь?

— Чего мне врать.

— Могут и не поверить.

— Да, мне могут не поверить. Что тогда?

— Жрать хочешь?

— Тоже спрашивает, как дурак, — раздраженно ответил Гедиминас.

Шофер, ничуть не обидевшись, показал на вещмешок, висевший над сиденьем.

— Вон — сухари.

Гедиминас снял мешок, развязал его и вынул сухарь. Соленый хлеб громко хрустел на зубах. Поев, он почувствовал себя бодрее. Автомат лежал под ногами, грузовик качало. Шофер протянул ему кисет с махоркой. Гедиминас курил, глядя на быстро бегущую дорогу. Над лугом поднялась стайка куропаток. Среди камней блеснула лента ручейка. Вода! Какое счастье — окунуть в нее иссохшие губы и пить, пить без передышки. Гедиминаса снова мучила жажда.

— Тормозни. Очень пить хочу.

— С ума сошел! — крикнул шофер. — Ты что, забыл, что я вожу не курортников, а снаряды? Потерпишь! Раз уж воскрес из мертвых, от жажды не подохнешь.

Шофер высунул голову из кабины. Он правил одной рукой, весело посвистывая; ветер развевал его волосы. Потом он свернул с большой дороги, и они въехали в реденький лесок, в котором стояла батарея. На пушки были набросаны ветки ольхи. Артиллерист чистил лафет орудия промасленной тряпкой. Группа солдат курила, лежа в тени куста.

Шофер притормозил.

— Игрушки привез, — сказал он.

Подошел приземистый сержант с широким шрамом на лбу и двумя медалями. Гедиминас слез и отдал честь.

— А ты, голубчик, откуда?

Гедиминас объяснил.

— Темное дело, — сказал сержант. — Где твой батальон?

— Я его и ищу.

— А не долго ищешь? — сержант прищурил узкие глаза.

Руки у Гедиминаса взмокли и задрожали. Он так стиснул зубы, что они заскрипели. Он почувствовал пронзительную боль в голове, на бровях проступил пот. Сержанта испугало его лицо.

— Ну-ну, — миролюбиво буркнул он. — Иди, ищи своих.

Гедиминас вздохнул с облегчением и направился дальше. Голове полегчало, и теперь он думал только о воде. Он шел, высматривая источник или ручей. Но воды все не было. Где же вода? Черт подери, где же вода? Война иссушает человеческие сердца, но вода-то остается! Вода вечна, как жизнь. Неужели земля тоже лишилась своей крови? Нет, где-то поблизости должна быть вода. Должно быть! Должна!

Он спустился в лощину. Наконец! На дне лощинки среди камней, увядшей травы и папоротника раздавалось тихое журчание ручейка; струйки воды перекатывались через черные, поросшие зеленым мхом, камни. Здесь пахло сыростью и гнилью.

Гедиминас подбежал к топкому берегу ручейка, стал на колени на сырой земле, окунул руки в ручей и жадно припал к воде. Кружилась голова. В глазах плясали темные пятна. Он пил быстро, не переводя дыхания, и ему казалось, что он будет так пить без конца, пока не лопнет живот. От холодной воды ныли зубы, по всему телу разливалась приятная, живительная прохлада. И только вдоволь напившись, он понял, что вода невкусная и отдает ржавчиной. По дну ручейка неповоротливо шествовали водяные сверчки (словно закованные в латы средневековые воины), а по поверхности шустро сновали паучки, поднимая своими лапками крошечные дрожащие круги. Поодаль лежали утонувший немецкий шлем и неразорвавшаяся граната.

Налившись, Гедиминас отцепил с ремня флягу, набрал в нее воды, умыл грязные, облипшие мокрой землей руки и лицо. Он вспомнил, как в детстве в таком точно ручейке ловил руками раков, которые шуршали в темных норах под корнями.

Гедиминас улыбнулся, вспомнив детство; детство, которое было, но которого уже не будет никогда. Это захлопнутая навсегда страница, на которой остались самые прекрасные слова и картины. «И ничего нам, наверное, так не жалко, ничем мы так не дорожим, когда становимся взрослыми, как навеки потерянным детством, которое иногда, в грозном гуле дней, прилетает к нам слабым дуновением пахнущего лугами ветерка. Побежать бы опять босиком по лугам, быть опять веселым и беззаботным, только луга давно отцвели, а на твоем лбу пролегли глубокие морщины, и ноги — в тяжелых солдатских сапогах».

Он выбрался из лощинки, подошел к окопам, прыгнул вниз и направился дальше, туда, где блестели на солнце солдатские шлемы.

8

Товарищи по оружию. Веселые крики. Все радовались, снова увидев его в своем кругу; Гедиминаса уже считали погибшим.

— Слава богу, что ты жив, — сказал лейтенант. Он шагнул вперед, словно желая его обнять. Но его голос снова зазвучал повелительно и бесстрастно:

— Быстро беги в штаб, ранили переводчика. Представишься генералу.

— Есть, товарищ лейтенант!

— Иди осторожней, тут постреливают.

На передовой тихо, но это обманчивая тишина. Каждую минуту могут раздаться залпы, каждый миг могут разорваться немецкие снаряды. Война — коварный зверь. Не знаешь, когда он изголодается и