Топ-модель - Сергей Валяев

А мертвые плачут по нам, живым? Не так ли?

Потом я заново вернулась в жаркий день, похожий на пылающие печи крематория. Солнце прожигало крону деревьев и землю, утомленную без дождя но меня прожечь не могло. Озноб бил такой, будто в детстве, когда болела коклюшем.

— Выпей, — сказал Стахов. — Там, в бардачке, коньяк.

— Там пистолет.

— И коньяк.

— Я не люблю коньяк.

— Почему?

— Коньяк пахнет клопами.

— Это французский клопы, они самые лучшие, — усмехнулся человек за рулем авто, мчащегося в никуда. — Убедись сама, Маша.

Помедлила, потом все-таки открыла бардачок — там, за массивным пистолетом «Стечкиным», обнаружила плоскую фляжку. Вытянула её, отвинтила крышку — лекарственный горьковатый запах. Средство от жизненных драм и неурядиц?

— Она хотела в Париж, — вспоминаю. — Теперь Танечка туда не сможет поехать. Ее мечта…

— Париж ждет тебя, — прерывают меня. — Пей.

— Я никогда не пила коньяк, — признаюсь. — Ничего, кроме шампанского. Так, баловалась. Это был высший шик для нас, дивноморских, — хлебнув из фляжки, чувствую, как спиртовая настойка на французских клопах умеряет силу морозного холода в груди. — Кстати, — вспоминаю, — почему в Москве оказалась? Из-за шампанского. Да-да, — утвердительно киваю. — Это тот, которого я… ка-а-ак… йоп-чаги!.. весь в белом… угостил шампанским, а потом, и-и-иях!.. — сделала новый глоток.

— А как звали нашего героя? Арнольд, кажется?

— Арнольд. Представляешь? — усмехнулась. — Не имя — анекдот! И вся наша жизнь — анекдот. Ой, голова кружится, как на карусели.

— Наклюкалась, Маша?

— Какое смешное слово: на-клю-ка-лась?

— Поспи.

— Чтобы поспать, надо закрыть глаза.

— И что?

— Я боюсь закрывать глаза.

— Почему?

— Если закрою глаза, то умру, как Танечка.

— Прекрати!

— Она плакала, Танечка, — вспомнила. — Наверное, ей было больно.

— Спи.

— Это ведь больно, когда отрезают голову?

И не получила ответа: дневной мир неожиданно померк, будто надо мной выключили вечную лампочку. И я пропала из него, точно мне самой откромсали голову — откромсали кухонным резаком, удобным именно для этого дела.

4

Я сплю, и, видимо, от неловкости положения затекают руки. И мне кажется, что я, связанная, нахожусь в каком-то подозрительном помещение, напоминающие ординаторскую в больнице. Об этом утверждает неприятный запах болезней, кушетка с липкой клеенкой, металлический столик, ведро, переполненное использованными бинтами со следами старой ржавой крови. И я понимаю, что надо выручать себя, в противном случае…

На трубе отопления вижу заостренный выступ для крана. Раньше здесь был вентиль, потом его сняли. Хорошо, что его сняли… Заставляю себя осесть с кушетки. После нескольких безуспешных попыток удается зацепиться веревкой за этот спасительный вентильный выступ. После несколько минут напряжения свобода! Свобода?

Я тихо подхожу к двери со стеклом выкрашенным в белый отвратительный сурик. Приоткрываю её — больничный длинный коридор, в его глубине слышится неторопливые и размеренные голоса. Вглядываюсь: горит дежурная лампа. Я, как тень, двигаюсь туда. У меня легкий тренированный шаг и почти нет дыхания.

Приближаясь, вижу за столом сидят четыре человека в белых медицинских халатах. У всех стоптанные туфли и мешковатые брюки с пузырями на коленях. Люди играют в карты и переговаривается. Во всем этом ничего нет странного, кроме одного — лица игроков скрыты масками. Это новогоднее масками улыбающегося зайца с упитанными розовыми щеками.

Я заставляю себя сдержать крик ужаса: узнаю троих — это «детсадовский врач», «учитель химии» и «таксист». А вот кто такой четвертый? И о чем они говорят?

— Да, господа, — кидает карты на стол «врач», — трудно стало работать, я вам так скажу. Никакого доверия со стороны родителей. Нами пугают детей. Да и сама эта ребятня такая недоверчивая. Даже на сладкий чупа-чупс не ведется…

— Проще надо, коллега, проще, — усмехается «учитель химии». — Без чупа-чупсовских, понимаешь, затей. Прежде всего надо завоевать авторитет. А есть авторитет — нет проблем.

— Проблема у меня, — вздыхает «таксист». — Нарвался я тут на одну шалую. Красивая девочка. Маша зовут. Вы её, наверное, знаете? Очень мне понравилась. Хотел её полюбить от всей души, а она, стерва молодая, возьми и ломиком ткни мне в легкое. Больно, господа, больно и неприятно.

— Вы пали жертвой собственной беспечности, коллега, — засмеялся «четвертый», мне неизвестный. — Разве можно таким доверять? Если решил расчленить, не отвлекайся на порывы души. Могу привести недавний пример: молодой человек из Санкт-Петербурга некто Эдуард Шемяков оказался любителем женских пальчиков. Действовал без всяких сантиментов — душил заранее сплетенной удавкой или работал ножом. Далее с бездыханным телом устраивал сексуальные оргии. Удовлетворив похоть, отрезал понравившуюся часть тела: грудь, бедро, голень или там филейные доли. Упаковывал добычу в целлофановый пакет и шел домой, где его ждали интеллигентные папа и папа, старшая сестра и двое младших братиков. Фирменное блюдо готовил сам. Сдабривал мясо брусникой или клюквой, посыпанной сахаром. Правда, Эдуард попался в руки правосудия, поленился отнести отходы от подружки старшей сестры подальше — бросил в соседний с родным домом овраг. Разве можно так поступать опрометчиво?

— Вот-вот, «поленился». Самое надежное средство — это серная кислота, — заметил «учитель химии». — Идеальное средство. Правда, с Машей у меня тоже промашка вышла, признаться. Сбежала, когда я её подружку Величко рубил, чтобы замочить в кислоте…

— Маша-Маша, — вспоминал «детсадовский врач». — У меня тоже была Маша с косолапым мишкой. Укусила за палец, представляете?

— Безобразие, совсем развинтилась, — пожаловался «таксист». — Где это видано, чтобы ломами бить человека. Я пас, господа, — скинул карты на стол.

— По-моему, мы говорим об одной и той же фигуре, — хмыкнул «четвертый» — Должен вам обрадовать, коллеги, Маша наша гостья! — Жестом руки успокоил игроков. — Не волнуйтесь. Хлороформ — надежное средство. Спит в ординаторской, как убитая.

— Не-е-ет, вы её не знаете, — заволновался «таксист». — Она живучая, как кошка. Зря я ей башку не оттяпал в машине, боялся салон испачкать. А теперь вот маюсь, — взялся руками за ломик торчащий в боку.

— У меня такие фокусы не пройдут, — говорит «четвертый». — Моя квалификация вам известна, господа. Люблю современную моду и топ-модели. Такая вот душевная слабость. Опять же многолетняя практика в области разделки рыбы, — швыряет веером карты на стол. — Игра сделана, коллеги. Поднимается в полный рост. — Пойду, займусь нашей Машей, — вырвав ящик из стола, извлекает оттуда кухонный резак. — Что может быть прекраснее любви с расчлененной красоткой, господа?

— А вы, батенька, извращенец, — хихикает «таксист». — Желаю удачи-с.

— Вот удачи нам порой и не хватает, — соглашается «четвертый» и начинает движение по коридору в мою сторону.

Я отступаю в ужасе и, чувствуя спиной дверь, вдавливаюсь в какую-то палату. Дрожащей рукой защелкиваю не очень надежный замок. Перевожу дыхание. Потом оглядываюсь и… почти теряю сознание. В больничной многоместной палате над казенными кроватями висят на скотобойных крюках человеческие обрубки, сочащиеся тяжелой черной кровью. И, умирая от беспредельного кошмара, я догадываюсь, кому они принадлежат…

Более того, один из крюков свободен…

Открыв глаза, вижу рожковую люстру — её домашний и уютный вид обрывает кошмарный сон. За открытым окном фиолетит столичный вечер. Я нахожусь в комнате своей двоюродной сестры Евгении. Как здесь оказалась? Ах, да!..

И вспоминаю — все вспоминаю.

И чувствую, как вновь саднит душа. Боже, весь ужас, связанный с Танечкой, происходил на самом деле. Я своими глазами видела заледенелую холодильной установкой девушку, сшитую грубыми швами.

За что её убили? За что убивают таких, как она и как я? Мы просто обречены жить в нездоровом обществе, где не работают никакие законы, кроме каннибальских.

Слышу приглушенные голоса в гостиной, заставляю себя подняться. Впечатление, что нахожусь в кубрике теплохода во время шторма. Видела бы меня родная мама? Обращаю внимание, что телефонный аппарат отсутствует в комнате. Почему? Что происходит?

Меня встречают со сдержанной радостью: за круглым столом сидят все, кого я знаю: Стахов, Евгения, Максим Павлов и сестры Миненковы, и один, кого не знаю: он худощав, седоват, с энергичным лицом генерала спецслужб. Мой вопрос нелогичен ко всему, что происходило в эти последние дни.

— А где Олег Павлович и Ольга Васильевна?

— Отдыхают на даче, — отвечает сестра. — А что такое, Маша?