Оборотень из Оскола - Никин Сим

Вай, шайтан, не забирай мою душу-у! Я все для тебя сделать буду! Аллахом кля-анусь!

Глядя на это запуганное существо, Тофик вспомнил, что пообещал таджикам совершенно незаслуженную премию, и что самое обидное, часть которой уже выплатил. А тут еще его нога попала в канавку, и он плюхнулся в воду, поднявшуюся в этом месте уже выше щиколоток. Подскочив, бросился к таджику.

- Значит, говоришь, все для меня делать будешь? – и Салапетян звонким подзатыльником сбил несчастного с кочки.

- Все сделаю, все сделаю, - тараторил тот, упав ниц и не поднимаясь.

Все сделаешь, - зловеще подтвердил Тофик, схватил Джелеха за шкирку и поволок на выход, размышляя над тем, как заставить того отработать не только выплаченную его землякам премию, но и сегодняшний простой.

Задерживаться для подробного осмотра пещеры у Салапетяна не было абсолютно никакого желания, так как он зверски замерз от всей этой возни в ледяной воде и желал как можно быстрее оказаться под жарким июльским солнышком. Однако, минуя товарищей, бросил:

- Посмотрите тут, что да как. А я пока с этим чурбаном разберусь.

Аведис продрог не менее дяди, да и посиневшая кожа Амбарцумяна покрылась частыми пупырышками. Но все же они прошли вперед, оглядывая пещеру.

Гарик прошлепал к дальней стене, где, уже совершенно не обращая внимания на доходившую в этом месте до колен воду, обнаружил настолько узкий ход, что пролезть в него вряд ли смог бы даже ребенок. К тому же ход был почти полностью скрыт под водой, которая, скорее всего, через него и вытекала из пещеры.

Меж тем Аведис остановился у меловой кочки и, посмотрев на потолок над ней, недоуменно хмыкнул.

- Странно, - задумчиво произнес он. – Откуда здесь взялось это… образование? Если это сталагмит, то почему над ним нет даже следа от сталактита? Да и не похоже это на наплывы. Такое ощущение, будто вода, вымывая пещеру, старательно обтекала этот кусок.

- Давай посмотрим, что это, - предложил подошедший Гарик и, замахнувшись киркой, предупредил: - Берегись!

- Погоди! – крикнул Аведис разошедшемуся земляку, когда после нескольких ударов к его ногам отлетел кусок мела с каким-то черным вкраплением.

Подняв мел, армянин принялся его разламывать, и в скоре в ладони оказался угольно-черный шарик, размером с крупную горошину.

- Черный жемчуг, - то ли спросил, то ли констатировал находку Амбарцумян, и бросился крошить разбросанные вокруг куски. Не обнаружив в них ничего, он снова принялся разбивать кочку, на этот раз лично осматривая каждый осколок. О холоде Гарик забыл, разогретый азартом и физической работой.

Аведиса грел только азарт, потому тот зябко ежился и часто переступал с ноги на ногу, зорко следя за действиями товарища. Свой трофей парень положил в нагрудный карман, надежно застегивающийся на молнию.

- Может, хватит на первый раз? – сказал он Амбарцумяну, когда от кочки не осталось и следа, и подумал о том, что, узнав о жемчужине, в следующий раз дядя вряд ли пустит сюда кого-либо постороннего.

С сожалением осмотрев подземелье, Гарик согласился, и они направились к выходу.

- Аведис, дай посмотреть, а? – попросил Амбарцумян, имея ввиду черную жемчужину, когда они, с ног до головы перепачканные мелом, вышли из строящегося здания.

Аведис достал трофей и выставил его на раскрытой ладони.

И вдруг, блеснув чернотой под жаркими солнечными лучами, жемчужина почти мгновенно истаяла, превратившись в серую дымку, которая вскоре без следа растворилась в воздухе.

- Э-э, - разочарованно протянул Гарик. – Это какая-то ледышка была.

Аведис продолжал изумленно смотреть на собственную ладонь, где не осталось даже мокрого следа от черного шарика. Не будь рядом товарища, он наверное решил бы, что ему все это показалось. Появилась мысль о том, что в подземелье скопился некий галлюциногенный газ. Что, кстати, объясняло поведение таджика. Решив, что надо поговорить об этом с дядей, парень пошел переодеваться.

- 6 -

Бесконечно долгое время в нем жило чувство обиды. Оно выжгло все: память, знания, осознание самого себя. Единственное чувство, которое осталось кроме обиды, это чувство собственного абсолютного бессилия. Он забыл, кем когда-то являлся. Забыл, кто нанес ему обиду. Где-то, в самом отдаленном уголке сознания, плескались крошечные обрывки воспоминаний, будто некогда он был кем-то большим и могущественным, а не тем ныне существующим жалким комочком, многие миллионы лет сжатым в тесной черной оболочке, окруженной чем-то нестерпимо гнетущим и непреодолимым. И он ненавидел Вечность! Ненавидел свое вечное существование. И страстно желал наказать тех, кто сделал его таким и обрек на бесконечное заточение.

И вдруг возникло ощущение свободы, словно окружающая оболочку гнетущая масса раздвинулась, освобождая пространство вокруг него. Однако свобода оказалась мнимой. Несмотря на возникшее чувство облегчения, черная оболочка продолжала сжимать его жалкую сущность. И все же он продолжал прислушиваться к новым ощущениям, породившим давно забытое чувство надежды.

Вот стенки оболочки начали постепенно истончаться, и наконец, - О, хвала Матери Вселенной! - его сущности коснулось ослепительно светлое божественное тепло, изгоняя промозглый холод вечности, проведенной в заточении. И он растворился в этом тепле, отдавшись невероятному блаженству. Вместе с блаженством пришло предвкушение грядущего нового, пока неизвестного, но непременно зависящего от его воли и от его желаний.

Джасс – вдруг всплыло в сознании, и он вспомнил, кем является. Вернее, вспомнил, кем когда-то являлся, ибо сейчас представлял истончившуюся за бесконечное время заточения тысячную часть некогда могущественного создателя. Вспомнил и своих братьев, презирающих его за то, что Мать Вселенная не дала ему способность управлять Временем.

Обида вновь наполнила его сущность. Обида и желание отомстить. Но что он мог сделать в нынешнем жалком состоянии, если оказался бессилен даже тогда, когда был в тысячу раз сильнее? И от понимания собственной беспомощности обида становилась еще горше.

Вспомнилось сладостное чувство мести, когда он неистовым вихрем прошелся по мирам братьев, разрушая, взрывая и превращая в хаос все, до чего мог дотянуться. Это воспоминание несколько охладило нахлынувшую обиду.

Продолжая впитывать льющийся на него теплый свет, Джасс окинул ощущениями окружающий мир, и замер в недоумении… Такого мира просто не могло существовать. Он не мог окинуть ощущениями все целиком, ибо представлял лишь жалкую тысячную долю от некогда могущественного создателя, но даже и то, что простиралось перед ним,