Неладная сила - Елизавета Алексеевна Дворецкая

глаза. Поневоле задумаешься: по какой тропе бредешь и куда она тянется. Дураком надо быть, чтобы не думать…

Однако вечера наступали долгие, светлые, а дома и словом не с кем перекинуться. Если и зайдет Мавронья – будет сидеть вздыхать, тоску нагонять. Однажды явилась Агашка во вдовьем платке и принялась Демку попрекать: мол, сбил Хоропунюшку с толку, завел в болото, погубил, ее горькой кукушкой оставил… Пока муж был жив – звала блудником бессоромным, и, кстати, напрасно, а как сгинул, так стал Хоропунюшка! Демка не знал, как ее выжить, пока не рубанул: рано, мол, ты, вдова молодая, по холостым мужикам пошла, и сорока дней не выждала. Агашка живо вскочила и вылетела прочь, осыпая его бранью. Она была не прочь снова пойти замуж, как минует срок вдовства, и заботилась о своей чести.

Опасаясь таких посещений, Демка вечерами ходил на гулянки, но и там больше отмалчивался. А то и впрямь девки прочь погонят… Девки, однако, его не гнали, напротив, слегка лебезили и даже пару раз назвали Демьяном Данилычем. Может, ехидная Юлитка и насмешничала, но куда деваться: всем очень хотелось послушать про Хоропуна. Глядя на закат, в густеющих сумерках опушки так приятно было слушать про белого барашка под выворотнем и про белую девку, с которой летели шеляги, как листья с осенней осины. Демка не скрывал, что они с приятелем хотели найти клад. Теперь, когда Хоропун сгинул, но даже и могилы не обрел, Демка только и мог, что поддержать его посмертную честь, не допустить, чтобы его приятеля запомнили как блудника, что бегал на свидания к какой-то бабенке в другую деревню и по дороге утонул. Хоропун и без расспросов не шел у него из ума. Все вспоминалась их последняя ссора, когда он, наверное, мог бы удержать того от похода, если бы постарался получше. Ведь сам же сказал: на третий раз или удачу поймаешь, или сгинешь. Демка знал, что Хоропун бестолков и трусоват, привык относиться к нему с пренебрежением и в решающий час недооценил его храбрость отчаяния.

Деву Евталию они нашли вдвоем. Поначалу она хотела сжечь Демку огнем лихорадки, но он вывернулся из лап. Тогда она приступила к Хоропуну, и тут ей повезло больше. Сам пошел в ловушку. О последней их встрече во сне, когда Хоропун явился ему в облике коня какой-то боярыни, статочно, ведьмы, Демка не рассказывал никому. Помолиться бы за душу пропащую – да не умел. И попа в Сумежье больше нет, тоже сгинул безвестно…

От опушки, где девки водили хороводы, с приближением ночи становился виден костер на дальнем лугу, куда коней выводили в ночное. Бывало, что с окончанием гулянья Демка брел на этот огонь и тихо присаживался к костру, окруженному отроками. Здесь же сидел на пне и Егорка-пастух, рассказывал что-нибудь. Непонятно, когда он спал, – может быть, зимой забирался в берлогу и отсыпался за все лето сразу? Демка молча сидел за гранью света от костра, слушал стариковы байки и пытался найти в них разгадку странных событий этой весны.

Еще не совсем стемнело, над лугом повисла полная луна, светлая, как серебряные шеляги.

– Клады литовские не на болоте надо было искать, – уверенно рассуждал Войка, четырнадцати лет, из Овсеевых внуков. – На болоте ничего нет, морок один!

– А ты будто знаешь, где клады! – отвечали ему.

– Я знаю. Мне дед сказал. Клады все в бору, где Тризна. Там князь Игорь с богатырями, там и серебро их, они его у литвы отняли и с собой забрали. А литва как пришла, они в одном селе пограбили три церкви, в другом шесть, а в третьем – девять! Все богатства себе забрали!

– А литва их все ищет с тех пор, – подхватил Конша. – Помните братьев Ливиков, которым князь Игорь одному руки сломал и глаза выбил, а другому ноги обломал по самое гузно. Они так и ходят по болоту с тех пор – старший на себе младшего везет, а тот ему дорогу показывает. Да не сыскали они дороги назад к царство Литовское.

– Ой, жуть! Не приведи такое увидеть!

– Войка, скажи лучше про клады!

– Дед говорил, когда он молодой был, один мужик пошел те клады поискать. Стал копать, а вдруг видит перед собой молодца огромного роста, как вон та береза. Тот ему говорит: «Ты чего здесь делаешь? А ну пошел отсюда!» Он и бежать.

Отроки засмеялись.

– Это точно, что на Тризне ничего брать нельзя, – поддержал отрок лет двенадцати, Ивша, Трофимов сын. – Моя тетка Марея из Пестов, она рассказывала, пока девкой была, в один год уродилось брусники мало, а там, на Тризне, было много. Она и пошла туда. Набрала лукошко, принесла домой. А как заснула, так снится ей сон: будто полна изба мужиков, ростом во всю избу, и давай они ее плетками стегать! Утром, как встала, так взяла ту бруснику, потащила назад в Тризну и там рассыпала. И больше ни ногой туда…

Отроки посмеялись немного, воображая испуганную девку, несущую лукошко ягод не из леса, а обратно в лес.

– А если туда не ходить, они же сами не выйдут? – опасливо спросил тонкий голос мальчишки, не видного в темноте за плечами товарищей. – Ну, мужики эти… витязи.

– Крепко спят витязи Игоревы, – ответил старик Егорка. – Пробудить их только одно может: чтобы старец Панфирий в свой серебряный колокол ударил.

– Какой еще колокол? – посыпали вопросами отроки.

– Серебряный колокол?

– А где он?

Даже Демка навострил уши: про это он слышал впервые.

– Про Панфирия все знают? – спросил Егорка.

– Был такой старец! – полетели ответы со всех сторон.

– На Дивном озере жил и сто лет за Великославль молился!

– Он сначала воеводой был у князя Владимира, его тогда Путятой звали.

– Они с богатырем Добрыней Никитичем пришли нашу волость крестить!

– Не с богатырем Добрыней, а воевода был такой у Владимира!

– А воевода что, не богатырь! Ты дурак!

– Сам дурак! Добрыня Никитич со змеем о двенадцати головах и двенадцати хоботах бился, а воевода Добрыня Новгород крестил!

– У самого у тебя двенадцать хоботов! – Жегуля отвесил леща Конше, тот не остался в долгу и воззвал о помощи:

– Станя! Чего он бьется!

– Дайте Егорке сказать! – Шестнадцатилетний Станя, как самый старший, двумя толчками раскидал поединщиков, и они повалились на траву в разные стороны.

– Расскажи, Егорка! – степенно обратился Станя к пастуху, восстановив порядок. – Что за колокол?

– Рассказывали ранние люди, что был у старца Панфирия колокол, из серебра литой, из самого Царьграда привезенный, и была на нем надпись. Говорят,