Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 1 - Макар Троичанин

- Год ничего не буду делать! Когда всё попробую от мирной жизни, забуду все мерзости войны, тогда женюсь, найду спокойную работу и заживу как все – тихо и серо.

Впервые Барков произнёс так много слов, да ещё и выплеснул своё внутреннее состояние: даже его задела за живое граница.

- Войны ты не забудешь ни на день, и ночами постоянно будет сниться, - возразил Марусин, - а бездарно терять целый год – бессмысленно. Сейчас нашему брату льготы во всём, через год – чёрта с два, доказывать придётся, что не горбатый. Сразу надо устраивать свою жизнь.

Слышно было, как он закурил.

- Я на фронт ушёл в 42-м, сразу после десятилетки. Повезло с родителями: заставили учиться и условия создали, хотя у самих и было всё по-церковному. Оба погибли в блокаду.

Тяжело вздохнул, задавил недокуренную папиросу.

- До войны была мечта – стать геологом, походить в экспедициях по стране, посмотреть на мир своими глазами. Вместе с Катей, есть у меня такая девушка. А у неё отец – известный в стране геолог, он и зажёг у нас любовь к этому делу. Теперь Катя уже на 4-й курс перешла, мне догонять надо. Так что со мной всё ясно: поступаю на геологический факультет Горного института, и за каждый год должен по два курса кончать, не до отдыха.

- Износишься, Катя бросит, - вставил шпильку уязвлённый, вероятно, Сергей.

- Нет, она не такая.

Зашевелился Марлен, гремя своей палкой.

- Придётся нам с тобой, Володька, за четверых вкалывать, - вклинился и он в разговор, - а может и за больше, пока одни отдыхают, а другие учатся. Много таких будет, с правами. А кушать-то все хотят. Да ещё как! – подковырнул он Сергея с Вячеславом.

Повернулся на бок, подмигнул Владимиру.

- Ничего. Перемогём. Теперь всё сможем, - заулыбался, ёрзая в предвкушении. – Перво-наперво, гульнём дня три или с недельку, с девками поваландаемся как бог даст и здоровье позволит. А потом пойдём мы с тобой ярмо искать, быстро найдём, оно нас уже ждёт не дождётся. В городе найдём, чёрта с два меня теперь заманишь в колхоз, дудки, вырвался. Хоть и паскудное это дело – война, но спасибочки ей – избавила от каторги. В городе устроимся, женимся на образованной, в деревню только покуролесить да покрасоваться приезжать буду. Знай наших!

Он удовлетворённо гоготнул, опережая мыслями дело и время.

- Туго придётся, помогать некому, - продолжал своё Марусин, как будто не слыша приземлённого оппонента сверху, - но всё равно геологом я стану, а Катя будет помощником. Не получу диплома – упущу её, как пить дать. Так что мне надо учиться, друзья, надо, без промедления. Вся жизнь от этого зависит.

- Если любит, смирится, - снова возразил Сергей.

- Да я-то не буду чувствовать себя ровней с ней. Ущербным всю жизнь рядом пройти не хочу, - объяснил своё желание Марусин. – Надо мне учиться, потом будем работать как карлы. Ты уж повкалывай и за меня, Марлен. Ладно?

Тот быстро согласился:

- Да сколько надо. Учись, старшой. Может, когда-нибудь встретимся, разочтёмся за бутыльком.

- Где жить-то думаешь?

- В Минск мы с Володей нацелились.

- Тогда вряд ли. Я после учёбы на Дальний Восток двину. Там простор для нашего дела, в тайге и в горах. А здесь только по огородам через плетни лазать, тоска. Получу работу, обязательно за тебя повкалываю. Ты вспомни об этом, младшой, и расслабься немного годика этак через три-четыре, хорошо?

- Лады! – согласился Марлен.

- А если вдруг кому придётся быть в Ленинграде, - продолжал Марусин, - то прошу прямо ко мне на Греческий проспект, 47-12, без церемоний, буду рад. После родителей осталась мне комната. И вообще, может, рванём все сразу в наш институт? Вместе и в экспедиции ходить будем? Катя пишет, сейчас нашего брата-фронтовика без экзаменов берут, даже с восьми-девятилеткой. Стране быстро нужны грамотные кадры и, в первую очередь, - мужики. А где их взять? Только из нас. Едем?

Марлен поёжился, виновато улыбаясь.

- Да нет, охота деревню повидать, своих.

- Повидаешь и приезжай, ну? – уговаривал Вячеслав.

- Да у меня всего 7 классов и то с натугой, - отнекивался Марлен. – Мне учёба во вред: худею, плохо сплю, и девок в упор не чувствую.

Он захохотал, ловко отвертевшись от неприятной для себя перспективы:

- Нет, я – домой.

- А ты, Сергей? – всё ещё настаивал Марусин.

- Только в свою Тверь, и год, как сказал, палец о палец не ударю.

- А жить-то на что будешь?

Сергей лениво усмехнулся:

- Отец прокормит, мать оденет. С этим забот не будет, уверен.

- Вот подфартило, - с завистью вздохнул Марлен, - век не прощу бате, что он сбежал от нас. Может быть, тоже где-нибудь жирует в партийных начальниках без меня. Найду, ох и взыщу, не расплатится!

Владимир молчал, ему нужно было только в Минск. Его уже ждала работа, навязанная и выбранная одновременно и тем, казалось бы, удовлетворявшая по всем параметрам. Но было это не так, совсем не так.

Слушая переговоры попутчиков, он подсознательно отметил частые патрули НКВД по вагону. Уже третья или четвёртая пара их в ладно пригнанных новеньких формах с яркими голубыми петлицами проходила через вагон, внимательно всматриваясь в обстановку и лица пассажиров, как будто стараясь запомнить навсегда. Заметили это и внизу.

- Что это они зачастили вдруг? – поинтересовался вслух Марусин. – Всё ещё капитана ищут, что ли?

- То ли его ищут, то ли нас караулят, - откликнулся Барков. – Поинтересуйся, если хочешь.

- Ну, уж нет!

- Товарищи командиры! – раздался вдруг хорошо поставленный баритон из середины вагона. – Вы возвращаетесь из поверженной капитулировавшей Германии. Но война ещё не закончена. Над дальневосточными рубежами нашей Родины нависли полчища японских самураев. Им мало того, что мы били их на Хасане и Халхин-Голе, им мало этих уроков, они опять хотят испытать наши миролюбие и силу и, пока не испытают, не угомонятся. Дадим же им последний и решительный урок, и тогда уже спокойно вернёмся по домам к мирной жизни в полной уверенности, что никто её нам не помешает строить. Я призываю вас добровольно повременить с демобилизацией и обратиться с рапортами о зачислении в ДВО. Родина и товарищ Сталин ждут от вас этого правильного решения. Оставляю бумагу, завтра приду за рапортами. Всё.

Мимо их купе прошёл на выход пожилой комиссар 3-го ранга без фуражки, в накинутой шинели, с полевой сумкой в руке.

Наступило молчание во всём вагоне и у них в купе тоже. Предложение комиссара снова вернуться к войне для людей, уже построивших планы мирной жизни, было как гром среди ясного неба.

Первым в купе нарушил молчание Барков:

- Подозреваю, что с этим предложением мы вместо Москвы попадём в Хабаровск или Читу. И без рапортов.

Никто не ответил. Понятно стало частое дефилирование внутренников по вагону. И как бы откликаясь на это, новая пара патруля по-хозяйски пошла по вагону, ещё более внимательно и враждебно всматриваясь в ошарашенные лица демобилизованных парней, лишённых вдруг мирной жизни. Тяжёлая тишина нарушалась только короткими тихими разговорами и оглушительным убыстряющимся перестуком вагонных колёс на стыках рельсов.

Владимир не сомневался, что большинство пассажиров окажется на Дальнем Востоке. Прожив военную жизнь, он знал, что просьба начальника – хуже приказа, она заставляет делать против совести и как бы от неё, не оставляя лазеек и увёрток в бессилии что-либо изменить. Это худшая, иезуитская форма насилия над личностью подчинённого часто практиковалась у них в отделе Гевисманом и другими фюрерами. Отказ от выполнения всегда был чреват отместками и по службе, и в частной жизни. А тут ещё ссылка на Родину и Сталина. Никаких отговорок. Всеобщее уныние, пропитавшее ещё недавно гремевший от смеха вагон, подтверждало его догадки. Всем было тоже всё ясно. И привычно, иначе бы не молчали. Может, написать рапорт и покончить счёты с янки? И с Германией? Нет, такой вариант его не устраивал. Из их компании начисто освобождён от Японии только Марлен. Барков рапорта не напишет, это ясно. Марусин – возможно. И всё же больше всего завтрашнее утро беспокоило в связи с историей с капитаном-уголовником. Япония отходила на второй план. Контузия по документам у него серьёзная, и можно, наверное, отговориться. От капитана, если он жив, не отговоришься.

- 11 –

И снова проснулся не сам. В тусклом свете фонаря-коптилки в проходе его тряс за плечо и громко шептал на ухо его приобретённый друг:

- Вставай! Выходить будем, слышишь? Вставай! На выход надо. Только тихо!

От неожиданности, ещё не совсем проснувшись, Владимир глухим задавленным голосом с тревогой спросил:

- Was ist das?

И тут же от испуга за эту оговорку окончательно проснулся и поспешил исправиться:

- Фу ты! Напугал. Война снится. Что случилось?

- Выходить будем, вставай!

- Сейчас? Зачем? Уже Минск? – удивился Владимир.