Кносское проклятие - Дмитрий Петров

На самом деле я слукавил: я думаю, что эти вещи как раз связаны между собой. Когда страна бедновата и в ней царят разные неполадки, то это держит людей в тонусе и они гораздо активнее раскрывают свои таланты и дарования. А в сытых, зажравшихся странах царит апатия — таланты жрут гамбургеры и не желают трудиться…

Лигурис выслушал мой выпад и промолчал. Вероятно, он лишь спрашивал себя: что же я узнал такого, отчего стал вести себя с ним так уверенно?

Студенты-музыканты за соседними столиками громко разговаривали, а финская речь для неподготовленного уха звучит довольно страшно — как будто люди все время матерятся и угрожают друг другу.

— Вы думаете, здесь безопасно находиться? — покосился Константинос на меня. — Не пойти ли в другое место?

— В другом месте будет то же самое, — ответил я. — Здесь даже лучше — много народа, молодежь, мы никого не интересуем, и никто нас не услышит.

Уже спустя полгода после рождения сына, Константинос понял, что его опасения насчет непродолжительности такого счастья сбылись. В один прекрасный день Анастасия объявила, что получила с родины известие о смерти матери.

— Мне нужно вернуться на Крит, — сказала она. — Димиса я возьму с собой.

Константинос думал, что она едет похоронить мать и поплакать на могилке, но Анастасия просто сбежала от него вместе с сыном. Сбежала насовсем, бесповоротно, ничего не объяснив.

— А вы не пытались это выяснить? — спросил я. — Должна же быть причина, по которой жена сбегает от мужа…

— Конечно, я пытался, — мрачно ответил Лигурис. — Я дважды приезжал на Крит и хотел выяснить, что же произошло. Но наши встречи с Анастасией были краткими. Она поселилась в своей деревне, среди родственников, и при каждой нашей встрече присутствовали посторонние люди. Анастасия отказывалась встречаться со мной наедине.

— Но что-то она ведь говорила?

— Она твердила, что хочет жить на родине, что хочет воспитать Димиса одна, что разлюбила меня… По-моему, она просто болтала что попадя. Единственной ее целью было отделаться от меня. Не знаю, что с ней произошло, но смерть матери Анастасии изменила все.

— А вы не пытались действовать более решительно? — поинтересовался я. — Ну, я имею в виду…

— Вы имеете в виду силовые приемы? — усмехнулся Константинос. — Что ж, вы неплохой психолог, сэр. Конечно, я пытался. Более того, я нанял людей и они выкрали Димиса из этой деревушки. Его привезли ко мне в отель в Ираклионе, и мы улетели с ним в Лондон. Знаете, я думал тогда, что если сын будет со мной, то и жена вернется. Мне казалось, что Анастасией владеет какое-то наваждение, которое нужно просто сбросить, избавиться от него. Я был уверен, что если заставлю ее приехать ко мне и к сыну в Лондон, то сумею уговорить ее остаться.

— И что же? — спросил я, чувствуя, как начала непроизвольно дергаться нога, как бывает у меня всегда в наиболее ответственные нервные моменты.

— А вот что! — Константинос ткнул пальцем в свое обезображенное ожогом лицо. — Видите эти шрамы? Так закончился силовой прием, о котором вы спрашивали.

Спустя неделю после того, как Лигурис с маленьким сыном прилетели домой в Лондон, Анастасия позвонила сама.

— Я не стану заявлять в полицию и обращаться в суд, — сказала она. — Хотя, украв Димиса, ты совершил преступление. Но не будем об этом. Если ты вернешь мне ребенка, то я позволю тебе встречаться с ним два раза в год. Он будет приезжать к тебе в гости.

— А если я не соглашусь? — спросил Константинос. Суда он не слишком боялся. Великобритания не отдаст своего маленького гражданина, если его отец против.

— Если не согласишься, — ответила Анастасия, — то твое согласие не понадобится.

Она повесила трубку, а через две недели машина Константиноса взорвалась, когда он утром спустился в гараж и попытался ее завести.

— Мощность взрывчатки была недостаточна, чтобы убить меня, — пояснил Лигурис. — В полиции мне так и сказали. Они сказали: вас хотели напугать и предупредить о чем-то. Но ожоги лица и рук чуть не убили меня. Я едва не лишился глаз.

Он умолк и залпом выпил остатки виски из стакана.

— Знаете, — негромко заметил я, — судя по тому, что я узнал об этих людях, вы должны быть до конца жизни благодарны вашей бывшей жене. Это она спасла вас. Видимо, любила, несмотря ни на что.

Сказанное показалось Лигурису столь поразительным, что он молча уставился на меня. В его глазах снова мелькнуло сильное сомнение в моей психической вменяемости…

— Дело в том, что эти люди убивают не задумываясь, — пояснил я. — Им это ничего не стоит. Похоже, они вообще не считают убийство чем-то ненормальным. Ваша бывшая супруга явно защитила вас. Она не хотела, чтобы вы погибли.

Константинос пожал плечами, показывая, что отказывается меня понимать.

— Короче говоря, они добились своего, — сказал он. — Димиса я отослал на Крит. Отправил только письмо о том, что настаиваю на регулярных встречах с ним.

— Ну и как? Ваше желание было исполнено?

— Вполне, — кивнул Лигурис. — Тут придраться нельзя. Анастасия отпускала сына ко мне дважды в год, и мы проводили с ним по две недели. Это было самое счастливое время в моей жизни. Видите ли, я с тех пор больше не женился, и, кроме Димиса, у меня не было детей. Вот только…

Единственное, что смущало Лигуриса, было то, что с каждым своим приездом Димис менялся все сильнее. Определить, что с ним происходит и какова причина изменений, было невозможно.

— Он стал какой-то странный, замкнутый, — пояснил Константинос, и в его голосе прозвучали сохранившиеся до сих пор обида и недоумение. — Нет, не подумайте, он оставался хорошим, любящим сыном. И очень послушным, вежливым. Вообще он рос хорошим мальчиком, вот только эта замкнутость. И еще он задавал странные вопросы. Иногда…

— Какие вопросы?

— Да вот о минойцах, о кносской цивилизации, — вздохнул мой собеседник. — Поэтому я так удивился, когда вы сегодня заговорили о минойских топориках и жертвоприношениях. Ни о чем подобном я и не думал, однако эти вопросы Димиса меня смущали.

— Ваша супруга была верховной жрицей культа Великого Червя, — сказал я, стараясь говорить спокойно и убедительно. — Ее минойское имя было Тини-ит. Сан верховной жрицы и имя она унаследовала от своей матери. Вот отчего все так изменилось, когда мать Анастасии умерла. Анастасия просто заняла ее место в минойской иерархии. Она перестала быть вашей женой и стала верховной жрицей — неограниченной повелительницей тайного и очень жестокого сообщества. Сообщества древнего, замкнутого, владеющего несметными сокровищами и жаждущего прийти в мир снова в роли победителей.

— Минойцы, сокровища… — пробормотал Лигурис, с досадой качая головой. — Вы в своем уме, Олег? Когда мне рекомендовали вас, то сказали, что вы вменяемый джентльмен. И что я слышу теперь?

Мой собеседник не скрывал своего раздражения. Теперь он смотрел на меня осуждающе, как человек, потерявший немалые деньги. Но меня это уже не волновало. Теперь просто было важно распутать цепочку кровавых преступлений и нанести удар по тайному сообществу, по Тини-ит. Удар сильный, сокрушительный, окончательный.

Я отдавал себе отчет в том, что, наверное, за срок в три тысячи четыреста лет и до меня находились люди, которые хотели того же. У них, судя по всему, ничего не вышло, раз злодейский орден творит свои дела до сих пор. Но у меня не было иного выхода: чтобы сохранить свою жизнь и жизнь Зои, нужно было идти до конца. Либо я сломаю им хребет, либо они, так или иначе, доберутся до меня…

Поэтому я, не обращая внимания на настроение Лигуриса, продолжал гнуть свою линию и задавать вопросы.

— А почему Димис поступил в университет в Ираклионе? — поинтересовался я. — Если он был британским гражданином, то вполне мог бы учиться в Англии. Это логично, там высшее образование гораздо лучше — это всем известно.

— Конечно, я предлагал ему, — устало ответил Константинос. — Мне с самого начала этого хотелось. Учась в Англии, Димис был бы рядом со мной. Но он не захотел. Сказал, что интересуется минойской цивилизацией, а изучать ее лучше всего поблизости. Это верно, я не мог не согласиться. На самом деле я прекрасно понимал, что это снова происки Анастасии — она не хотела отпускать сына от себя.

— Это мать воспитала Димиса таким набожным? — спросил я. — Или это ваша заслуга?

В устремленном на меня взгляде, поднялась новая волна изумления.

— Как вы сказали? — оторопело переспросил Лигурис. — Набожным? Я правильно расслышал?

— А чему вы удивляетесь? — спокойно парировал я. — В Петербурге ваш сын почти каждый день молился в церкви. И подолгу молился.

Так я и предполагал: Константинос был поражен моими словами.

После некоторой паузы он с большим недоумением заметил: