Отказ не принимается (СИ) - Саша Кей

говорю я. — Я не хотела тебя обидеть. Мы с Тимкой сейчас уедем…

— Варя…

— Виктор Андреевич, может, вы мороженое принесете? У вас есть мороженое? — с нажимом предлагаю я.

— То воды, то мороженого, — ворчит он, припоминая, как я его уже сплавляла из этой комнаты, но все-таки выходит.

— Тиль, может, скажешь, в чем дело? Я папе ничего не передам.

Не отзывается. Я сажусь на краешек постели.

— Смотри, какое красивое, — я берусь за колье. — Хочешь померить? Сейчас папа принесет мороженое, а мы с Тимкой уедем, пока он там не расколотил башню из фужеров. Мне уже страшно, что до сих пор никто не кричит…

Я несу всякую фигню, и в конце концов Эстель выдает:

— Дай, — и показывает на колье.

— Я сама не смогу снять, — вру я. — Помоги, а я тебе помогу померить.

Девочка нехотя поднимается и принимается возиться с мелкой застежкой. Видимо, она слишком тугая для детской моторики, и Тиль, психанув, начинает реветь взахлеб.

Обхватываю тельце и глажу по спине.

— Ну что ты… что ты… Кто тебя обидел? Я сейчас всех накажу…

И детеныш, захлебываясь слезами и икая, вываливает на меня такое, что сначала я думаю, что мне слышится. Не могу поверить, что у кого настолько каменное сердце, чтобы сказать такое ребенку. От фраз «выкинет на помойку», «у него будет другая дочка» у меня все обрывается.

Выбившаяся из сил Тиль затихает, запустив руки мне в волосы. Тимка тоже так часто успокаивается. Прическе, конечно, конец, но какое это имеет сейчас значение?

Не представляю, как это все рассказывать Воронцову. Поверит ли он мне?

Впрочем, рассказывать ничего не приходится. Когда я поднимаю взгляд, вижу Виктора, замершего в дверях с мороженым, и лицо у него… Я бы поостереглась сейчас попадаться ему на глаза.

— Бабушка все не так поняла… — успокаиваю я Эстель, совсем неуверенная, что она мне верит. — Разве папа может тебя бросить? Ты же папина любимая девочка. Принцесса. Тиль, ему никто кроме тебя не нужен.

— Но бабушка…

— Мандец бабушке, — не сдержавшись рычит Воронцов.

— Мандец! — радостно подхватывает Тимошка, проскочивший в комнату. У него в руках фужер, и мне становится дурно.

Зыркаю на Виктора.

— Прости, вырвалось, — оправдывается он.

— Где ты это взял? — отбирая фужер и заблаговременно холодея, спрашиваю я Тимку, красочно представляя груду битой посуды.

От оправданий его спасает подошедший Воронцов, он забирает у меня шмыгающую и икающую дочь.

— Никуда я тебя не выброшу. Никому не отдам. А бабушку мы выпорем, — обещает он. Да уж. Нежности от Воронцова, как отдельный вид искусства. Сурового искусства. Всех запинаем, потому что мы молодцы.

Я втихаря отбираю у своего ребенка бокал, и со вздохом напоминаю этой ячейке общества:

— Гости скоро. Если Тиль хочет на праздник, надо причесаться, почистить зубы и надеть красивое платьице.

Зареванная Эстель тут же требует прическу как у меня.

Эм…

— Ладно, — обещаю я ей, подмигиваю ее отцу и показываю кулак Тимке. Надеюсь, что все поняли, что прическа будет «один в один».

— Спасибо, — тихо говорит мне Виктор, хотя моей заслуги нет никакой. У ребенка просто уже сдали нервы, и все выплеснулось наружу. Девочка все еще косится на меня недоверчиво, но хотя бы не бросается вещами и в целом согласна расчесаться.

Но у Воронцова другое мнение. Он благодарно целует меня в висок, и Тимка закрепляет свежевыученное слово:

— Мандец! — возвещает он, и я где-то даже с ним согласна.

Виктор с воспитательным разговором уводит Тимошку, а мы с Тиль пытаемся вернуть ей человеческий облик.

Когда мы наконец выходим из комнаты, у меня ощущение, что мы с Эстель поменялись местами. Теперь у нее аккуратный пучок, а у меня на голове воронье гнездо.

Я пытаюсь привести прическу в порядок, но Виктор меня останавливает:

— Не надо. Оставь. Ты и так красивая, но чуть менее недоступная, — смущает он меня. — Варя…

Выдыхает Воронцов и прижимается ко мне, отчего меня бросает в жар.

— Я буду ждать вечера, — напоминает он, что не забыл о своем предложении. — Буду ждать. Но мне очень тяжело, когда ты такая холодная, — бормочет он мне на ухо, а руки его отправляются в непозволительное путешествие по моей спине. — Я лишь немного растоплю…

Глава 57

Поглаживания спины сопровождаются аккуратным подталкиванием меня в сторону соседней двери.

— Что вы делаете?

— Пытаюсь сделать так, чтобы у детей не возникло вопросов, — тихо поясняет он.

— Вопросов? — я всего на секунду теряюсь и пропускаю момент, когда мы оказываемся внутри комнаты. Дверь закрывается за спиной Воронцова, отрезая нас от гомона, царящего в остальной квартире.

Беглый взгляд вокруг подсказывает, что мы в спальне. Скорее всего, в спальне Виктора, и мне это совсем не нравится.

— И что все это значит? — стараюсь быть строгой, но Виктору моя напускная суровость, как слону дробина. Он только разглядывает меня горящим взглядом, заставляя учащенно дышать. Слишком откровенное желание полыхает в его глазах.

Но нет.

Я не поддамся.

Пойду к Тимошке.

Увы, несмотря на разрез, платье довольно узкое, и быстрый стремительный шаг мне не даётся. Воронцов мгновенно перехватывает меня. Оплетая руками-путами у самой двери, прижимает к твердому телу.

Его руки обжигают талию, скользят по животу.

— Варя, ледяная ведьма… Я же знаю, что ты не всегда такая…

Виктор покрывает поцелуями мои плечи, и бретели, будто сдаваясь на милость захватчику, спадают. Я извиваюсь в руках Воронцова, но только лишь помогаю этим его ладоням изучать мое тело.

Обхватив меня рукой поперёк живота, вдавливает меня в себя так, что я теряю равновесие. Чтобы не упасть, приходится согнуться и упереться в стену.

— Сейчас придут ваши гости…

— К черту всех. Подождут…

Его намерения я ощущаю ягодицами. И физиология дает о себе знать. Отвердевшая плоть пробуждает во мне женское.

— Виктор Андреевич… — язык заплетается.

А Воронцов другой рукой подтягивает подол повыше и ныряет в разрез, лаская бедро над резинкой чулка. Его пальцы, кажется, клеймят меня, будоражат, проходясь по краю тоненького кружева белья, дразнят предвкушением. Сладкая тяжесть нарастает в животе.

Прижимаясь губами к сгибу шеи, Виктор запускает руку в трусики, накрывая ладонью разгоряченную промежность.

— Девочка, — шепчет он, чуть наваливаясь и заставляя меня полностью подставить киску его притязаниям. Воронцов прокладывает дорожку из поцелуев вдоль позвонков, я чувствую его губы между лопатками, в кошачьем местечке, и покорная природе я прогибаюсь в пояснице. — Как я хочу оставить на тебе только эти камешки, и снова…

Что «снова» я могу только догадываться, потому что больше ничего не слышу.

Указательный палец раздвигает набрякшие губки, к