О любви и не только… (сборник) - Виктория Токарева

– Что? – не поняла Марина.

– Думай, что говоришь, – перевела Снежана на русский язык.

– А почему базар?

– Базар – это противоречия.

– А на каком языке?

– На блатном, – объяснила Аля.

– Боже… – испугалась Марина. Шестилетняя Аля разбирается в блатном жаргоне. Что из нее вырастет?

– Если я их сдам, – объяснил Олег, – то они придут и завалят всю мою семью.

– Завалят? – переспросила Марина. – Это что, изнасилуют?

– Убьют, – уточнила Снежана.

– Кого? – похолодела Марина.

– Всех, – весело заключил Олег. – Придут и замочат.

Что такое «замочат», Марина поняла без объяснений. Ясно, что замочат в крови.

Марина перестала есть. Она просто не могла проглотить то, что было у нее во рту. И выплюнуть не могла. Она сидела с набитым захлопнутым ртом и в этот момент была похожа на лягушку, поймавшую комара.

Олег посмотрел на тещу и сказал серьезно:

– Марина Ивановна, вы законопослушный человек. Вы думаете: моя милиция меня бережет. Да? А сейчас другое время. И милиция другая. Сейчас менты. Я сдам бандитов, а менты сдадут меня. Понятно?

Марина сглотнула наконец. Повернулась к дочери. Раздельно произнесла:

– Или я. Или он.

– Он, – ответила Снежана.

– Ты меняешь родную мать на чужого мужика? – задохнулась Марина.

– Мы же говорили… – спокойно напомнила Снежана.

Вот и весь разговор. Коротко и ясно.

Последние полгода Марина работала в коттедже у банкира. У банкира – целый штат челяди: шофер, няня к ребенку и домашняя работница. Сокращенно: домраба. Именно этой рабой была Марина. Ей платили двести долларов в месяц, в то время как учителя в школе получали в десять раз меньше. Марина могла на свою зарплату снимать жилье, питаться и еще откладывать на черный день.

Марина совмещала в себе горничную и кухарку. Продукты питания были в ее распоряжении.

От многого немножко – не кража, а дележка. Марина откладывала кое-что для Алечки, так, по мелочи. Она называла это «сухой паек» и прятала паек в хозяйственную сумку. Сумку ставила в уголочек прихожей, чтобы не бросалась в глаза. Потом принималась за уборку.

Дом – большой, пятьсот метров. Марина вначале уставала, потом привыкла. Моющий пылесос, современные моющие средства и даже тряпки для мытья пола – все было заграничное, удобное. Дом сверкал чистотой.

В ванной комнате стояли тренажеры. В подвальном помещении – бассейн с подогревом. Все здесь было приспособлено для здоровья и долголетия. Обслуга в бассейн не допускалась. Для обслуги полагался душ.

Самого банкира Марина не видела. Он постоянно отсутствовал, зарабатывал деньги. Как Олег. Но банкир работал на себя, а Олег – на бандитов.

В спальне стояла фотография банкира: молодой и квадратный, как шкаф. Но ничего. С такими мозгами и с такими деньгами можно быть и шкафом.

Домом распоряжалась жена банкира Света. Света, с точки зрения Марины, походила на куклу Барби, сделанную в обществе слепых. Лицо – длиннее, чем надо, а тело – короче. При этом – белые прямые волосы и глубокое декольте – зимой и летом.

Марина догадывалась, что этот банкир слаще морковки ничего не ел. Барби обнаруживала его комплексы. Вот такую он хотел: блондинку с сиськами, но купил не в том магазине.

Марина тяжело вздыхала: разве Снежана хуже Светы? Лучше. Нежная, хрупкая, большеглазая девочка. Вот бы Снежана вышла за банкира, тогда Марина жила бы в этом доме хозяйкой, делала зарядку на тренажерах, плавала в бассейне, растила бы Алечку. А теперь вместо Алечки – Ниночка.

Ниночка, дочь Светы от первого брака, мордастая, со вздутыми щеками, росла как принцесса – вся в любви и витаминах. Ей полагалась нянька в отдельное пользование и индивидуальный уход. Она спала сколько хотела, потом ее кормили и водили гулять в песочницу, где Ниночка общалась с себе подобными.

Марина вспоминала, как она будила Алечку в детский сад, как Алечка не могла проснуться, и несправедливость стучала в груди, как пепел Клааса в сердце Тиля Уленшпигеля. Марина поджимала губы, чтобы справиться с разъедающим чувством. Она понимала, почему в семнадцатом году большевики подбили народ на революцию. «Грабь награбленное». Если бы сейчас появился новый Ленин и кликнул клич, Марина оказалась бы в первых рядах.

Приезжала мать Светы – ровесница Марины. За рулем, с мобильным телефоном. Она звонила, ей звонили. Чувствовалось, что ей все нужны и она, в свою очередь, нужна всем.

Марина смотрела на тещу и грезила наяву. Если бы она была банкировской тещей, тоже завела бы свое дело. У нее столько нераскрытых способностей. Марина бы выучилась водить машину, ездила в Москву, посещала модные тусовки, и ее показывали бы по телевизору. А может быть, завела бы себе поклонников и вертела бы ими. Вела молодую жизнь с маникюрами и мелированными волосами. А что? Пятьдесят лет – разве это старость? Старят не года, а бедность и неблагодарность.

Неблагодарность относилась не только к детям, но и к обществу. Где ты, Советский Союз, так любимый ею? Кто ты, сегодняшняя страна, которая превратила ее в бомжиху и обслугу?

Марина вздыхала, поджимала губы, смотрела по сторонам на чужое великолепие. Хорошо бы проснуться – и все как раньше. Все равны. Политбюро – как апостолы при Христе. Никто про них ничего не знает.

А сейчас – гласность. Все знают все. Как тонет подводная лодка с молодыми мужчинами. Как голодают шахтеры. Как воруют власти предержащие, и это называется «нецелевое использование». Как каждый день в Чечне убивают друг друга. И при этом кто-то плавает в бассейне и пользуется чужим трудом…

У одних – все. У других – ничего. Кто Там, наверху, этим занимается? Наверное, в небесной канцелярии сломался компьютер и сигналы не поступают.

Бывают дни, когда воедино стекается все хорошее. А бывает – наоборот: удары судьбы подкрадываются, как волки с разных сторон, и нападают одновременно.

Марина уходила, как обычно, отработав свои пять часов. На террасе ее остановила Света и сказала:

– Дайте, пожалуйста, вашу сумку.

– Зачем? – спокойно спросила Марина, хотя это спокойствие далось с трудом.

– На досмотр, – объяснила Света и потянула к себе сумку.

Марина уступила. Не будет же она драться.

Света перевернула сумку вверх дном. На веранду посыпалась мелитопольская черешня – сухая и крупная, три лимона и три яблока. Плюс рыбка в фольге. Собака сеттер подбежала и тут же съела то, что ей понравилось. Фрукты она только обнюхала.

– Вы уволены, – сказала Светлана.

Марину обдало жаром. Лицо горело. Она поняла, что ее заложила нянька. Сволочь.

– Вам что, жалко? – спросила Марина. – Это же мелочь…

– Мелочь, – согласилась Света. – Но я не знаю, что вы захотите украсть в следующий раз.