Аашмеди. Скрижали. Скрижаль 1. Бегство с Нибиру - Семар Сел-Азар

что там с ним. Снова оказавшись перед воротами, он снял свой сатуш и, следуя какому-то наитию, дрожа в коленях, ступил на дорожную пыль.

Он шел, с суеверным страхом озираясь по сторонам, опасаясь внезапного нападения чего-то страшного, неизвестного. Чем дальше он заходил вглубь, тем мрачнее становились горы мусора, тем старее и древнее были вещи, из которых были эти горы, тем зловещей казались существа в них таившиеся. Уходя все глубже, ему все же хотелось верить, что его усилия не напрасны; мысль о том, что придется возвращаться той же дорогой, удручала сильней всего. По мере того как начало смеркаться, тут и там, его глазам бросались дымы красных всполохов сжигаемых воспоминаний, вещающих о тщете попыток обмануть себя, и только птицы забвения взлетая и покружившись, опускаясь, не давали забыть о покинутом. Впереди слышались тихие звуки журчания вод, предзнаменуя скорое достижение намеченной цели. Воодушевленный близким привалом, он ускорил шаг, и вскоре его взору предстали волны грязной, иссушающей жижы, перекатываясь увлекаемые ею в темноту горной пасти. Вот она, река источающая смертный смрад. И провожатый стоял уже на берегу, поджидая его, чтобы увести за собой, туда в большую землю, в страну без возврата. Он – служитель Инанны, конечно узнал его, да и от простых людей, много раз он слышал страшные, полные ужаса рассказы о повелителе пекла, безумствующем воителе, несущем мор и болезни – супружнике ужаснейшей хранительницы большой земли. Подковыляв к нему на своих тонких, длинных кривых ногах, служитель преисподней вцепился в него корявыми как ветви старых дерев пальцами, суставы которых напоминали их корни, и, радостно нашептывая скрипучим голосом что-то непонятное, начал увлекать его в пустоту бездонной темноты. «Это смерть» – снова мелькнуло у него в голове. Провожатый затрясся от хохота, и казалось кости голого тела, затянутые бурой, сморщенной и растрескавшейся от палящего зноя кожей, вот-вот готовы развалиться в ней, при этом копна рыжих, жестких и сухих как иссохшая трава волос торчащих в разные стороны, на голове даже не шелохнулась. Его кашляющий смешок, был так же отвратительно трескуч и надломлен, как и сам весь провожатый.

– Это еще не смеерть, смерть впередии. – Обещающе проблеял повелитель димов, больно скручивая руки и срывая с него дорожный плащ, тащя все дальше.

Пещера, в которую его тащил Эркал, встретила их дыханьем могильного зловония, обдававшим холодом смерти, в то же время в котором чувствовался и жар болезней, и неизвестно что было хуже. Однако провожатый не дал ему наслаждаться ощущениями, уводя по волнам реки, в глубины которой они не погружались, но шли по ней словно посуху, шли с невиданной быстротой. На их пути вставали все новые ворота, встречающие их щербатыми кромками, грозно нависавшими над входящими. И каждый раз, как они подходили к очередным воротам, страж требовал плату за проход в них, и провожатый срывал с него что-то из одежд, перед тем как провести в них. По пути он видел других, таких же как он, которые, по собственной ли скупости, то ли по скудости своего существования, то ли под тяжестью содеянного, не сумели пройти дальше, так и оставаясь тесниться в пещерках между проходами, будто надеясь на чье-то снисхождение. Их обнаженные, совершенно истощенные тела и багровый холодный свет, источаемый в пристанищах несчастных, придавал им столь же печальный вид, как и положение в котором они пребывали. Некоторые прождали здесь так долго, что их тела успели разложиться, и лишь части их продолжали еще хранить сознание, ожидая чего-то.

Когда они достигли последних ворот, он понял это, пытаясь постичь своим взором ширь громыхающего жерла. Собранные из человечьих костей, отделанные содранными кожами и вывернутыми утробами, они привечали их зловещим хохотом, а в скрипе открывающихся створов, слышались стоны мучимых вечным затворничеством душ, давая понять, что впереди ожидает входящего в обширные чертоги. Сорвав с него прикрывавшую срамоту шубату, провожатый, разражаясь издевательским гоготом, втолкнул его внутрь.

Брошенный голым в чертоги мрака, он чувствовал нескончаемый стыд от унизительного положения, в которое был поставлен и ужас от мысли, что все это безумие будет продолжаться вечно. К нему тут же отовсюду слетелись безобразные прислужники владычицы Кур-ну-ги, и, окружив со всех сторон, подхватили его, чтобы увести на суд.

В стране теней, царит печаль и тишина скорбного безмолвия, и только служителям великой властительницы подземелья позволено говорить, тени же не должны нарушать покой преисподней шумом случайно оброненного слова, лишь изредка им позволено переговариваться друг с другом шепотом. Все здесь ходят на цыпочках, ведь от топота ног могут пробудиться древние создания и горе тогда нарушителю спокойствия, существование его здесь, превратиться в бесконечные страдания от голода и лишений. Во тьме нельзя увидеть веселья жизни, и только тени усопших мелькают в испуге, шарахаясь в темноте от любого оклика.

Отбиваясь от наседавших на него со всех сторон гулла, он невольно закричал от боли и страха быть погребенным под слизкими телами, своим криком сотрясая основы ледяного безмолвия, проклиная их и взывая к заступнице. Наверно никто до него не шумел здесь так громко, никто не осмеливался вести себя так дерзко, никто не противился прислужникам жестокой Эрешкигаль, но только он позволил себе прикрикнуть на них. И сразу почувствовал, как те посыпались с него, как могильные черви сыплются под лучами лучезарного Уту, и испуганно расступились. Вздохнув с облегчением, он уже подумал, что все кончено, от него отстали и не пристанут больше, но тут же с ужасом осознал, что те отступили не от страха перед ним, но лишь расступились, чтобы пропустить кого-то могущественнее, перед которым сами они дрожат, как трепещущие на осеннем ветру листья. Тут же он, не услышал, почувствовал дыханье тишины, и какая-то неведомая сила подняла его, кажется даже к самому своду обширных просторов, и понесла в самые темные дали средь этой мрачной тьмы.

Он знал, куда его занесло неиствующим гулла. Он понял это, когда узнал среди этой тусклой унылости, синеву холодного сияния ее двора. Восседая на высоком престоле, повелительница недр, гневно и со злобой глядела на него. Она прекрасна, но красота ее лишена жизни и холод смерти давно не оставил на ее щеках и следа здоровья румянца, но кожа ее бела и холодна, и сама вся она бледная, как подтаявший в горах снег, и от этого выглядит пугающе некрасивой. Уже и семь судей-ануннаков, собрались вершить его судьбу. И уже, происками белой царицы уготована ему суровая участь. Высокомерно глядя со своего величия, она разразилась злорадной бранью долгожданного удовлетворения:

– Вы