Серые земли - Карина Дёмина

Извозчик сразу поверил, что этот найдет всенепременно, и проклял свой длинный язык. Он же ж в жизни чужого не брал! И брать не собирался… а теперь выходит, будто бы…

— Не волнуйтеся, — буркнул он, лошадку подстегнув, — доставлю все в наилучшем виде…

— Замечательно, — улыбка клиента стала шире. — Видите, как все просто…

До самого Цветочного бульвара извозчик помалкивал, да и клиент его, погруженный в собственные мысли, не спешил говорить. Оно и к лучшему, ибо порой попадаются люди, которым мнится, что будто бы у извозчика иных дел нету, окромя как об их горестях выслушивать.

И каются.

Жалятся.

Кто на жену, кто на тещу, кто на работу свою, на начальство… будто бы у самого Митрофана нет ни жены, ни тещи и работа легкая… этот‑то, нынешний, не из тех. Барчук, вона костюмчик дорогой, беленький. Рожа холеная, пущай и недокормленная: нос птичьим клювом торчит, губы узенькие, глаза черные из‑под бровей зыркают недобро… абы не сглазил, лошаденка‑то зело на сглаз чутка, сляжет потом, и где новую брать?

Извозчик, помрачнев еще больше, нащупал вотанов крест и мысленно молитву вознес: авось и заступится Могучий за слабого человечка, оборонит… даром что ли Митрофан кажную неделю до храму ходит и свечи стави, восковые, по медню…

— Останови, — велел барчук и хвостом ляснул.

— Так ведь… — только — только свернули на Бульвар, а он длиннехонький, ровнехонький, красота по такому дамочек катать. Чтобы поважно, лошаденка ступает, дамочка сидит, глядит по сторонам, зонтиком кружевным покачивает…

Нынешний клиент на дамочку вовсе не походил.

Спрыгнул на землю, ногой постучал, аккурат, что жеребчик, которому до бегу неймется, и головою мотнул. Кинул сребень, велев:

— Коробку отвези на Оружейную, третий дом, отдашь панне Вильгельмине.

А сам бодренько этак по тротуару зашагал.

Вот же ж…

И куда это он так торопится‑то? На Цветочном‑то бульваре лавки с большего женские…

Панна Зузанна Вышковец обреталась в крохотном домике, донельзя похожем на пряничный. Розовые стены, гладенькая крыша, которая поблескивала свежею краской. Окна с резными ставенками и длинные горшки с цветами.

Дверь, выкрашенная в белый.

Аккуратненький молоточек на цепочке, за который и браться‑то было боязно, а ну как рассыплется в руках сладкою крошкой.

Не рассыпался.

И дверь открыли сразу.

— Старший актор, — представился Себастьян, мысленно понадеявшись, что о бляхе эта махонькая женщина, завернутая в несколько слоев черного крепу, не спросит. — У меня есть вопросы по поводу вашей… а кем вам приходилась Зузанна Вышковец?

— Тетей, — всхлипнула женщина и посторонилась. — Двоюродной…

В доме весьма гармонично пахло булками.

— Вы… проходите… меня уже спрашивали…

— Новые обстоятельства, — туманно ответил Себастьян, сии обстоятельства, разглашать которые он не имеет права, не единожды его выручали. — Новые вопросы… или старые…

Узенький коридорчик, обои в старомодную полоску.

Вязаные салфетки на стенах.

И магснимки.

Мужчины и женщины, слишком не похожие друг на друга, чтобы быть родственниками, взирали на Себастьяна с мрачным неодобрением.

— Это пары, которые тетушка соединила… — пояснила женщина, шмыгнув носом, которые, не иначе как от постоянного шмыганья, разбух и покраснел. — Она была удивительной женщиной… каждого чувствовала… а это в ее деле важно…

Гостиная, куда Себастьяна привели, оказалась крохотной.

Те же полосатые обои.

И полосатые же креслица, махонькие, кукольные будто бы, полосатый кот на полу… портреты… вновь кружевные салфетки, что на стенах, что на креслицах, что на круглом столике.

— Вы… присаживайтесь… я… я до сих пор не могу поверить, что это с ней случилось…

— Как вас зовут?

— Что? Ах, простите… Аниела… Аниела Зазбога… по мужу… теперь‑то я вдова… тетушка все порывалась подыскать мне кого достойного, но я… я Мишека своего очень любила… — нос ее пришел в движение. Он был крупным и приплюснутым, чем‑то смахивающим на утиный клюв.

— Расскажите, пожалуйста, о панне Вышковец…

— Что?

— Все.

— Все не могу, — Аниела шумно высморкалась.

— Почему?

— Так всего не знаю, — она уставилась на Себастьяна серыми круглыми глазами. — Всего мне тетушка не рассказывала.

— А что рассказывала?

Аниела задумалась, узенький лоб ее сморщился, а подбородок выпятился вперед. Губы шевелились, но Аниела не издавала ни звука. Себастьян ждал.

Тикали старые часы.

Мурлыкал кот.

Аниела молчала.

А терпение медленно истощалось, избытком терпения Себастьян никогда не мог похвастать. И сдался первым.

— Вы переехали сюда после смерти вашего мужа?

Аниела вздрогнула и сжалась:

— А вы откуда знаете?

— Предположил.

Кажется, ему не поверили.

— Вы сами сказали, что ваш супруг умер, а тетушка предложила найти нового…

— Я любила Мишека.

— Верно. Любили. И отказались… но вы ведь остались жить с тетей?

— Д — да…

— Почему?

— Так… я одна… и она одна… и тетя предложила, а я согласилася, — Аниела вновь шмыгнула носом. — Она учить меня стала… говорила, что дело свое передаст… потом, когда помреть… но она крепкою была… и помирать не собиралась.

— Никто не собирается.

Аниела кивнула.

— И как давно вы сюда переехали, — Себастьян повторил вопрос, и свидетельница вновь задумалась. Думала долго… минут пять.

— Так это… пять лет тому выходит… и месяц. Аккурат в травне Мишека схоронили… и я к тетушке… погоревать… на две недельки… а потом еще дом продавали… — она загибала пальцы, старательно перечисляя события, для нее, несомненно, важные, но Себастьяну совершенно не интересные.

— И тетушка вас учила… чему?

— Свахою быть.

Креповый платочек коснулся красной, натертой щеки.

— А ваша тетушка была хорошей свахой?

— Лучшей… только… — Аниела замолчала, прикусив бледную, точно тряпичную, губу.

— Что «только»?

Вздох.

И вновь платочек, который трет уже другую щеку.

— У нее… не ладилось в последнее время… люди стали другими… так она говорила. Все сами начали жениться… знакомиться… а разве так можно?

— А разве нельзя?

— Конечно, нет! — Аниела платочек отложила, а из рукава ее появились черные четки, бусины которых она перебирала ловко, почти профессионально. Бусины скользили, ударялись друг о друга с глухим неприятным стуком. — Люди… люди ведь не знают, чего хотят! А еще врут!

С этим утверждением Себастьян не мог не согласиться.