Черный Баламут. Трилогия - Олди Генри Лайон

На благородном языке это звучало как «Кришна Двайпаяна». И из тишины прошлого, где плыл челн и рождались дети, растущие не по дням, а по часам, донесся еле слышный голос Рамы-с-Топором, аскета и матереубийцы:

«Только шиваиты знают правду: все смертные аватары Опекуна — или те, кто предрасположен к этому, — носят одинаковые имена. Иногда это прозвища. Кришна, то есть Черный, Кали, то есть Темная, или… или Рама, что значит Вороной».

Кришна Двайпаяна, Черный Островитянин, он же Вьяса-Расчленитель, сын Спасителя для всех, кроме матери и отца.

Настоящего отца.

— Не скучай, папулька. — Янтарный взгляд Вьясы проникал в душу и даже глубже. — Брось грустить, бывает хуже! Ты радуйся тому, что я тебя не люблю гораздо меньше, чем всех остальных. Почти как маму…

И наследник изумленно ощутил: в хижине пахнет сандалом. Как же он раньше не заметил…

— За что мне это? — спросил ты уже в челне. — Я нарушил долг кшатрия? Не чтил учителей своих? Посягал на женщин во время месячных очищений? Изнасиловал девственницу?! За что?!

Кали прижалась к твоему бедру и пронзительно заскулила.

Сатьявати мерно работала веслом.

— Не знаю, — ответила она после долгой паузы, когда рожденная твоим вопросом обида улеглась в женской душе рядом с другими обидами прошлого. — Знаю только, что у меня никогда не было месячных очищений. За всю мою жизнь. Значит, такого греха на тебе нет.

— Этого не может быть, — сказал ты.

— Да, — согласилась женщина. — Не может. Но — есть. Наверное, все дело в том, что я не знаю, кто я… впрочем, кем бы я ни была, я — не человек.

— Ну и что? — спросил ты. — Я тоже не человек… не совсем человек.

— Ты?!

— Я. Ведь я — Гангея. Дитя Ганги.

Челн теперь двигался наискось течения, и Гангея хотел было забрать весло у Сатьявати, но та отрицательно покачала головой. Лодка шла на удивление легко, хотя со стороны могло показаться, что молодая женщина не прилагает к этому почти никаких усилий.

Про ездовые мантры здесь вообще речи не шло — в последнем Гангея был уверен.

— Если бы я узнал обо всем раньше!.. О тебе, о сыне…

— Что было бы тогда?

— Не знаю. Наверное, я бы приехал… да, я вернулся бы сюда и взял тебя в жены!

— А что изменилось сейчас? Ты узнал, ты вернулся, и я рядом с тобой! Еще не поздно!

Небо на востоке плавилось ожиданием рассвета — впрочем, ночь по-прежнему царила над землей, и Заревой Аруна, возничий Солнца, еще только протирал заспанные глаза.

— Поздно, — слова рождались трудно, их приходилось насильно выталкивать из уст. — К тебе сватается мой отец, раджа Шантану. Я не могу встать на пути у отца.

— Но ведь раджа отказался принять условия МОЕГО отца! А ты волен согласиться… Или тебе что-то мешает?

Движения Сатьявати без видимой причины замедлились, весло все реже погружалось в воду, черты лица сковала чуждая рыбачке-подкидышу отрешенность — но тем не менее челн продолжал двигаться с прежней скоростью.

— Мешает, Сатьявати. Я уже сказал… Что с тобой?! Тебе плохо?!

Молодая женщина не ответила. Судорога пробежала по ее гибкому телу, дерзкими пальцами проникая в тайные глубины, вынуждая каменным изваянием застыть на корме, уронив весло себе на колени. Смуглая кожа словно покрылась налетом пепла, глаза Сатьявати изумленно распахнулись, и в их глубине мало-помалу стали разгораться зеленоватые сполохи — берилл такого цвета рудознатцы Восточных Гхат зовут «кошачьей искрой».

Гангея наклонился вперед и вгляделся: нет, это не было отражением бледного венца Сомы-Месяца! Куда больше «кошачья искра» походила на янтарные угли, что неусыпно рдели в глазах их сына, Черного Островитянина.

А потом губы на пепельном лике статуи дрогнули, раскрываясь весенним бутоном, и прозвучал голос.

Совершенно незнакомый голос. Мужской.

— Беспокойство излишне, царевич. Она под моей Опекой.

— Кто ты?

Искренний смех был ответом: так смеются взрослые над детской шуткой.

— Кто ты?! — Сердце грозило пробить грудную клетку и горящим комом выпасть на дно челна. — Чего ты хочешь от нас?!

— Вот именно — от вас. От вас обоих. Но в первую очередь от тебя, сын Ганги и раджи Шантану. Перед тобой — Вишну-Даритель, Опекун Мира.

Гангея не поспешил упасть ниц, и даже сложенные ладони остановились на полдороге ко лбу.

— Прости мою дерзость, светоч Троицы… Но откуда я могу знать, что в Сатьявати вселился именно ты, а не мятежный дух, укравший громкое имя?

— Мне нравится, царевич, что ты отказываешься верить на слово. Даже Богу. Недоверчивость — залог мудрости будущего правителя. Что ж, не поскупись на малую толику собственного Жара и произнеси тайную мантру, которой научил тебя достойный Рама-с-Топором! Будь дерзок до конца, убедись, кто перед тобой…

Гангею пробрал озноб. «Мантрой Раскрытия» он пользовался всего раз в жизни, и то под присмотром гуру. Ничего страшного она в себе не таила, и Жара-тапаса на распознавание истинной сущности собеседника уходило совсем мало, но… Наследник престола боялся другого. Он боялся увидеть, как сквозь родные черты Сатьявати проступит чужое лицо! И хорошо еще, если это действительно окажется лицо Бога!

Гангея сосредоточился, вызывая в себе прилив Жара, ощутил, как жгучая волна поднимается изнутри, заполняет его всего, без остатка, пенясь и начиная изливаться наружу, после чего впился взглядом в непроницаемое лицо женщины-истукана — и тихо произнес четыре слова.

Нараспев, потому что в «Мантре Раскрытия» главным были не слова, а тон.

Словно пульсирующие цепи разом сковали его воедино с женщиной на корме. Черты Сатьявати дрогнули и начали исподволь меняться. Кожа стала еще смуглее, до боли напомнив внешность Черного Островитянина, отвердели скулы, ушла раскосость, легкая горбинка выгнула переносицу, а полные губы сами собой сложились в понимающую и чуть снисходительную улыбку… На Гангею смотрел Вишну, Опекун Мира: таким его облик был запечатлен в статуе из чунарского песчаника, воздвигнутой перед входом в центральный храм Хастинапура.

Сомнения ушли: перед сыном Ганги сидел «дэвол», человек, одержимый Богом. Пусть сами боги и их противники звали друг друга сурами и асурами, напрочь запутавшись, что из этих имен значит «Светоносный», а что — наоборот, люди же испокон веку именовали небожителей «дэвами».

Мать-Ганга даже сына сперва хотела назвать Подарком Богов, то есть Дэвавраттой, но вовремя передумала.

Наследник потрясенно вздохнул — и видение померкло одновременно с угасанием Жара.

— Каюсь в дерзости, — он склонился перед Богом, и сложенные ладони теперь уже без помех добрались до лба, — и возношу хвалу Опекуну Мира за честь лицезреть его облик!

— Недоверчивость и почтительность — хорошее сочетание. Поднимись. Я хочу говорить с тобой.

Гангея послушно выпрямился. Когда-то увидеть Вишну, благородного Опекуна и своего кумира, было для него пределом мечтаний. О, как много хотел он сказать утонченному божеству, покровителю царей-кшатриев — но сейчас, когда сокровенное желание исполнилось, все слова разом вылетели из головы, язык присох к небу, и Гангея мог только восторженно смотреть в сияющие глаза Сатьявати, угадывая за ними виденный минуту назад лик.

Увы, первый же вопрос, заданный Богом, окончательно сбил наследника с толку, заставив вновь усомниться в подлинности явления!

— Почему бы тебе действительно не жениться на этой женщине? Тебе не кажется, что вы предназначены друг для друга?

— Но… мой отец!

— Понимаю, — в голосе Опекуна прозвучала легкая грусть. — Подобная забота о родителе весьма похвальна. Но раджа, в свою очередь заботясь о тебе, никогда не согласится на условия рыбака-упрямца. Кроме того, жизнь Шантану близится к завершению…

— Отец скоро умрет?! — вырвалось у Гангеи.

— Раджа тяжко болен, хотя ни он сам, ни другие еще не подозревают об этом. Уйми печаль, мой юный друг! Шантану — достойный правитель, за свою жизнь он накопил немало духовных заслуг и вскоре будет вкушать блаженство в небесных садах… Уж это я тебе обещаю! Но счастье отца отравит скорбь, если здесь, на земле, останется страдать его любимый сын!