Меч князя Вячки - Л Дайнеко

Генрих в отчаянии бросил последний взгляд на небо, на недосягаемый горизонт, прощаясь с жизнью, и вдруг горячая волна ударила в сердце, перехватило дыхание, мягкими стали ноги. Из реденького соснового леска, росшего неподалеку, выкатывался, поблескивая на солнце, неутомимо приближался тяжелый кавалерийский гуф. Рыцарские кони шли рысью. "Меченосцы!"

Жажда жизни, которая, казалось, уже угасла в Генрихе, с необыкновенной силой вспыхнула в крови. "Жить! Только жить! Бог услышал и послал спасение!"

Летты еще не видели меченосцев. Их взгляды были направлены на могилы, и Генрих понял, что ему надо делать, чтобы спасти жизнь. Он упал на колени, схватил с могилы горсть песка, посыпал голову. Это, конечно же, понравилось леттам - вероотступник на глазах у них раскаивался, карал сам себя. Они плотнее сгрудились вокруг Генриха. "Только смотрите на меня... На меня",как молитву, как заклинание, повторял он одно и то же в горячечных мыслях.

Он посыпал песком голову, а меченосцы тем временем приближались. Гуф раскололся, разломался на две половины, охватившие, словно железные крылья, могильник с двух сторон.

- Праматерь Жизни и Памяти вернулась к отступнику,- мягким голосом начал было свою речь старый Вардеке и вдруг закричал: - Тевтоны!

Будто вихрь налетел на могильник. Летты бросились врассыпную. Некоторые прятались между холмиками. Страх туманил всем головы.

- Бегите в священную рощу! В священную рощу! - крикнул Вардеке.- Кони не пройдут между деревьями, и меченосцам придется спешиться!

Однако нападение было таким внезапным, рыцари неслись такой лавиной, так грозно всхрапывали их укрытые кольчугами кони, что летты не смогли оказать никакого сопротивления. Большинство из тех, что хотели спастись в священной роще, не добежали до нее. Все они полегли на зеленом лугу перед рощей под тяжелыми пиками рыцарей, под ударами конских копыт.

Меченосцы рубили, кололи и топтали леттов молча. Слышался только острый свист мечей, глухо звенело железо, кто-то слабо ойкал и затихал навеки, да время от времени взлетал над кровавым побоищем трубный клич комтура:

- Братья, с нами бог!

И меченосцы с еще большей яростью начинали взмахивать мечами. Их белые плащи были забрызганы кровью, а они все рубили и рубили...

Не жалели ни того, кто оился против них, как тур, ни того, кто былинкой падал на колени, целовал конские копыта, просил сохранить, не отнимать жизнь. Это был кровавый танец смерти, где, как орех, раскалывались черепа, где глаза выскакивали из глазниц, где через разодранную рубаху и разрубленную грудную клетку можно было увидеть, как все еще бьется, все еще трепещет красной птицей сердце убитого.

Старый Вардеке и несколько молодых леттов все-таки прорвались в священную рощу. Там, где березы росли особенно тесно, они стали кольцом и встретили спешившихся меченосцев ударами коротких копий и ножей, дубинами и камнями. Рыцарям трудно было развернуться в чаще. Они привыкли нападать в чистом поле, где можно маневрировать на конях, а тут надо было драться между деревьями и в пешем строю. Неохотно пошли меченосцы в атаку и сразу же потеряли Иоганна и Филиппа Желтого, которым летты вспороли животы.

Комтур внимательно следил за поединком в священной роще. Как только начался бой, комтур отобрал пять рыцарей и приказал им окружить воткнутое в землю рыцарское знамя и охранять его. Как бы ни складывался бой, их долг стоять у знамени. Сам комтур держал в руках обернутое вокруг копья запасное знамя.

Боевое знамя - рыцарская святыня. Даже тяжело раненный рыцарь не имеет права покинуть знамя. Пока вьется знамя, рыцарь должен находиться на поле боя, а если утеряно свое знамя, он обязан примкнуть сразу же к другому христианскому знамени.

Упал еще один меченосец. Вардеке проломил ему переносицу камнем из веревочной пращи.

- Слишком много рыцарской крови,- недовольный, отметил комтур и скомандовал:- Трубачи, сыграйте рыцарям отход!

Запели серебряные трубы, и рыцари отхлынули из священной рощи. Их место заняли кнехты-арбалетчики. Окружив леттов, они начали расстреливать их в упор длинными бронебойными стрелами. Напрасно пытались летты спрятаться за священными березами - стрелы, летевшие со всех сторон смертоносным роем, находили их повсюду.

- Мы победили, комтур! Язычники уничтожены! - весело крикнул рыцарь Викберт, вытирая меч о зеленую траву.

Все это время Генрих стоял на коленях, страстно молился богу, благодаря его за счастливое избавление от неизбежной, казалось, смерти. Еще он молился покровителю всех рыцарских орденов святому Георгию. Если бы не меченосцы, братья святой Марии, шел бы он теперь по небесам, но поскольку он был молод, в жилах его текла горячая кровь, ему хотелось побродить еще по этой грешной земле, и он благодарил в своей молитве меченосцев, совсем забыв, что они враги рижской церкви и епископа Альберта.

Наконец Генриха заметил рыцарь Викберт. Сначала он решил, что это один из леттов прячется от божьей кары, и вытащил из ножен меч, старательно вычищенный о траву и песок, чтобы снова дать ему работу. Викберт на тяжелом боевом коне подъехал вплотную к Генриху, хмуря светлые брови, с ненавистью взглянул на него, но вдруг узнал имерского священника и радостно воскликнул:

- Ты жив, святой отец? Язычники не поджарили тебя?

- Жив,- ответил Генрих и вскочил на ноги.

Комтур ласково встретил Генриха, приказал накормить его, угостить вином. В это время рыцари носились на конях по всем окрестностям за женщинами и детьми, сгоняя их к церковному пепелищу. Сюда же гнали и скот. Комтур был доволен - немалая добыча попала в руки ордену.

С радостью и облегчением Генрих узнал, что монахиня Эльза, княжна Софья и церковные служки живы. Бесстрашной монахине удалось вывести их в лес, и они переждали беду под огромным выворотнем старой сосны.

Генриху не терпелось взглянуть на кукейносскую княжну. Ее привели. Бледная, испуганная, она снизу вверх посмотрела на Генриха и вдруг всхлипнула, прижалась к нему. Монахиня Эльза окинула всех многозначительным взглядом, улыбнувшись уголками сухих губ.

- Дитя мое,- взволнованно сказал Генрих,- бог вырвал тебя из кровавых лап язычников. Молись богу. Молись нашей всесильной церкви.

Он легонько нажал на худенькие плечи княжны, и она послушно опустилась на колени, ломким от волнения голоском начала молиться. "Одно мое дитя, имерская церковь, сгорело, превратилось в пепел,- думал Генрих, глядя на склоненную светловолосую головку.- Но у меня осталось еще одно дитя, духовное, вот эта кукейнос-ская княжна. Она вырастет настоящей тевтонкой, верной дочерью римской церкви. Я вырву чертополох из этой юной доверчивой души и посажу в ней цветущий божий сад".

Меченосцы подожгли все окрестные леттские селения, согнали в огромное стадо пленных и скот и двинулись с богатой добычей в Венден. Генрих в последний раз взглянул на тлеющие остатки церкви, на берег озера, где торчал пень от срубленного священного ясеня, и сердце его печально встрепенулось. Тут прошла частичка его жизни, которая уже никогда не повторится. Он вспоминал грозовую ночь, бурю на озере, огни во тьме, легкую белую фигурку и крик-плач: "Пайке! Пайке!" Неужели это было с ним? Неужели это он, а не кто-то другой стоял в глухом мраке, прижавшись к ясеню, сжимая меч, а белая фигура подплывала все ближе?

Вспомнились ему и небольшие травянистые холмики на могильнике леттов могилы его родителей. Какой была с лица его мать? Серые или синие глаза были у нее? Неужели она любила петь леттские песни?

Судорога пробежала по его лицу, глаза заблестели. Он глухо вскрикнул и вдруг... укусил себя за руку. На белой коже остались следы зубов. Монахиня Эльза, сидевшая рядом в повозке, испуганно спросила:

- Что с тобой, святой отец?

- Злых духов отгоняю,- попробовал улыбнуться Генрих, но улыбка вышла вымученная, грустная и растерянная.

Между тем комтур приказал устроить привал, и не ради рыцарей - они ехали на конях,- а ради пленных леттских женщин с детьми, идущих пешком, некоторые падали от нечеловеческой усталости. Комтур жалел не их, он жалел товар, которым они были.

Наконец попалось удобное место для походного лагеря - по широкому зеленому лугу протекал чистый звонкий ручей, рядом был небольшой лесок, где можно было заготовить дрова для костров. В первую очередь огородили веревками место для молельни, потом поставили палатку для комтура и палатку для трапез. Когда это было сделано, раздался голос комтура:

- Размещайтесь, братья, во имя господа! Рыцари вместе с кнехтами и оруженосцами начали ставить палатки для себя. Никто не имел права удаляться от лагеря на такое расстояние, откуда не был слышен его голос. Из двух оруженосцев, имевшихся у каждого рыцаря, один должен был всегда находиться рядом с рыцарем, в то время как другой обязан был искать топливо и фураж для коня.

Во время дальних походов рыцари придерживались строжайшей дисциплины. Никто не имел права брать с собой женщин. У нарушителя отбирали походную амуницию. Женщин же вообще не жалели - обрезали им носы.