Рабочий - Георгий Эсаул

Хотя Анатолию Марковичу за семьдесят перевалило, и во многие салоны эротического массажа его не пускают, но ты его мизинца на ноге не стоишь.

Дай тебе в руки молоток, так ты бы в душевой все разрушил, испоганил, а затем бы и меня убил молотком в темечко — так активисты партии зеленых убивают живоде-ров.

У каждого человека много естественных потребно-стей, а у тебя только — естественные гадости.

Что вылупил на меня зенки, вандальные?

Три стену, три, а я посмотрю на тебя сзади, какой ты герой с дырой.

Елена замахнулась на Лёху шваброй, он быстро от-вернулся и приложил тряпку к надписи, тер «Анатолий Маркович — гад» и тихо шептал, чтобы кадровичка-уборщица Елена не услышала:

— Во как! Во как! Во как!

На отдыхе в кусковском парке, во как

В воскресенье Лёха пошел на прогулку в парк куль-туры и отдыха в усадьбу Кусково.

В саму усадьбу Лёха не заглянул — денег на билет жалко, лучше их на пиво потратить, но по дорожкам с со-баками гулял, а затем присел на скамейку с видом на пруд.

Сидение на скамейке имело двойную мужскую цель: отдых и ожидание шальных девушек, которые подсажива-ются на скамейки к мужчинам.

К Лёхе за всю его жизнь девушки не подсаживались на скамейку, наоборот, уходили, когда он присаживался и начинал разговор о погоде и рабочей смекалке Буратино.

Но надежда не умирает, как не умер Терминатор, и пассивное кадрение успокаивало — вроде бы не бегаю на охоту за бабами, а, если сами придут на поклон, то — не от-кажу, если ростом выше метлы и лицом чище снега.

Около скамейки присела собака с умным взглядом певца и композитора Анатолия Венерского.

Собака без надежды смотрела на пустые руки Лёхи, возможно, ждала, что он упадет с сердечным приступом, и тогда ей достанутся человеческие мозги на обед.

Но Лёха пять минут не умирал, и пес побежал по парку в поисках более перспективной еды с большими мя-систыми грудями.

Лёха сплюнул в досаде, подумал, что собака, навер-няка, кобель, а не сучка и даже обрадовался, что не испу-гался собаки.

Если на бобину намотает рабочий халат — страшно, и собака — страшно.

Но страшно не по интеллигентски, как интелли-генты боятся собак, чтобы собака не занесла в тело микробов и бешенство, а боялся Лёха собак по рабочему — так великан опасается, что ненароком наступит на карлика.

Лёха любил собак, но без раздумий пнул бы собаку в голову, если собака зарычит или набросится на него, как на кусок мяса.

Интерес к собаке пропал, и Лёха посмотрел на стари-ка, довольно неопрятного, с большой клетчатой сумкой в которой звенело.

Старик облизывал свои руки, затем зашел в раздевал-ку для купальщиков, наверно по нужде зашел.

Возможно, что старик настолько болен, что справля-ет нужду через каждые пять метров, и за боль старика у Лёхи заболела голова, а потом отошло.

В раздевалку забежал пацан, послышался мат старика и хохот парня, пацан выбежал с красным лицом и хохотал, словно проглотил грушу.

Старик вышел из раздевалки со спущенными до ко-лен штанами, подошел к Лёхе и долго смотрел на него, как на восьмое чудо света с золотой короной.

Он подтянул штаны, но ширинку не застегнул, и клок грязных трусов (бело-синее с гжельскими райскими птицами) торчал, словно хвост енота.

— Ты видишь? Свет в моих очах видишь, парень?

В душу мне посмотри, а не в штаны! — мужчина не наглел, говорил больше униженно, чем с пафосом — так нищий просит, чтобы палач намылил веревку.

Лёха не обиделся на полубомжа, достал из кармана бутылку водки, со вздохом налил в свой пластиковый ста-канчик одноразовый, как девушка в кино:

— Все притворяются, дядя, — Лёха протянул стакан старику, а сам жадно отпил из горла, словно три года не пил воду. В глазах стало светлее, а на душе — теплее, как будто пришла любимая неизвестная девушка. — Не корчи из себя трудягу и бомжа, мужик.

У тебя на лбу университет написан, и не Дружбы народов Университет, где обучают правильному обхожде-нию с наркотиками, а — Московский или Ленинградский университет с бородатыми профессорами.

Рабочего парня не проведешь, мы не коты приблуд-ные.

Прошлого года один, как и ты, забулдыга, уверял ме-ня, что он из трудового крестьянства, а сам телегу от хому-та не отличит, словно ему в глаза корова плюнула.

Сшей себе нормальный костюм, купи газету «Изве-стия», отдыхай по лавочкам в парках — старушки любят интеллигентных старичков с бородавками под носом.

— Разгадал ты меня, рабочий человек, — мужчина выпил и сразу захмелел — водка легла на вчерашнее или на сегодняшнее недавнее — так девушка ложится под жениха и во время акта любви вспоминает его имя. — Историк я по образованию, кандидат исторических наук, мать их етить.

Вот то-то и оно, то-то и оно! — историк испытующе посмотрел на Лёху — не вскрикнет ли Лёха в удивлении великом, не пожмет ли историку руку за подвиг на ниве науки, не схватится ли руками за голову и побежит в парк? (Но Лёха с безразличием снова глотнул из бутылки, и кажется, что этот процесс ему дороже всех исторических диспутов мира). — Я покажу тебе свои монографии, грамо-ты, похвальные листы от Президентов различных геогра-фических и биологических обществ, где девки не пляшут на столах.

Что толку от моих знаний общества «Знание», если я под конец жизни остался один и даже гвоздь в бетонную стенку не вобью.

Бью по гвоздю, бью, а он гнется и в бетон не входит.

Знаю, что гвоздь в дерево забивают, а в бетон он не пойдет, но бью, потому что полагаю себя умнее рабочих, оттого, что книжки читал, а рабочие книжки на самокрутки пускают.

Вот то-то и оно, то-то и оно!

Ты водку пьешь на природе, не закусываешь, так именно представляют рабочего человека обыватели, и я представляю, и, что самое удивительное и реалистичное, что правильно представляем — классически на скамейке в парке водку пьешь, потому что рабочий.

Но кто осудит тебя, кто бросит в тебя камень мелово-го периода?

Правильно, оказывается, что водку пьешь на скамей-ке в парке, и в этом твоя высшая историческая сила, по-ступательное движение от простого к сложному, движение вперед.

Если общество устроено по правилам, по понятиям исторических корней, то нет в обществе недопониманий, нет преступлений и проституток нет с пьяницами.

Но это не означает, что люди не пьют, а девушки не продают себя за деньги, а значит другое — и пьют, и про-дают себя девушки за деньги, только называется это про-тестом против серых будней, самовыражением, свободой тела и мыслей.

Если в Амстердаме менеджер накурится, напьется и завалится в постель с менеджером своего пола, то никто не назовет его пьяницей, наркоманом и гомосексуалистом с радужным задом.

А у нас — выпил стакан, и тебя уже заклеймили пья-ницей, позором, а позор ли это?

Больший позор, когда мужчина на склоне лет остает-ся один, потому что нет навыков вбивания гвоздя в стену; не умею менять унитазы, не оклеиваю квартиру обоями, под которыми прячутся старые газеты с передовиками производства.

Стыдно мне, и жена от меня ушла к крестьянину, настоящему пахарю на тракторе — у него подсобное хозяй-ство со свиньями.

У свиней мокрые рыла, и свиньи этими рылами дви-гают, хрюкают и сопли через них пускают.

Вот то-то и оно, то-то и оно!

— Во как!

— Да, во как! — мужчина почесал за ухом, достал блоху с интересом на неё посмотрел, смял в пальцах, от-бросил, как Ленин отбрасывал мысли о диктатуре буржуа-зии. — Елизавета Васильевна, жена моя бывшая, кандидат наук, музыковед, интеллигент в энном поколении, корен-ная москвичка, на старости лет бросила меня, историка, бросила своё всё старое и умчала с крестьянином в Рос-сийские поля под Курском.

Никогда бы не подумал, а она — тем более, в розовых ночных рубашках.

Прислала фотографии, где она в ватнике, в пуховом платке, в кирзовых сапогах в грязи, а рядом — коровы и свиньи, словно её сослуживцы с рогами и копытами.

Дышат фотографии не безысходностью, а новой жиз-нью, словно из фотографий выходят эмпатические лучи направленного на пенис действия.

Я бы сам ушел в деревню, но носки потерял, и никто меня не зовет на хозяйство, а одному, без коров и свиней в деревне тягостно, словно в колодец упал, а в колодце ведьмы живут.

Зачем я историк, если гвоздь в стену не забью, словно мне руки китайцы жидким азотом залили. — Мужчина опустил голову на грудь, пьяно зарыдал и захохотал одновременно, словно смешивал компот с селедочным маслом. — Вот то-то и оно, то-то и оно!

— Во как! — Лёха снова отпил из бутылки, он сегодня не закусывал, и знал, что утром, а, может уже и ночью, станет очень плохо, потому что без закуски, и оттого, что после парка еще одну бутылку водки возьмет, как новую жену.

Вторая пойдет под щедрую закуску, но исторической правды, что первая шла без закуси организм не простит. — В жизни всякое случается, даже девки голые купаются.