Новая методика обольщения - Холли Габбер

— Ну что ты такой опечаленный? Почему ты ничему не радуешься?

— Я радуюсь, только про себя.

Лора повернулась к вошедшей в комнату сестре:

— Санни, скажи хоть ты: сегодня грешно предаваться грусти.

— Это верно, Курт. Я могу процитировать Гайдна. Все его культовые сочинения принадлежат к церковной музыке, но они наполнены светлым ликованием. Его даже упрекали в излишнем жизнелюбии, а он отвечал: «Когда я думаю о Боге, сердце мое полно радости. И так как Бог дал мне веселое сердце, то пусть уж он простит меня, что я служу ему весело».

Курт через силу улыбнулся, скользнул глазами по полуоткрытым плечам Сандры, ее выпирающим ключицам, маленькой брошке-камее, не позволяющей глубокому вырезу разойтись еще больше, и вновь принялся усиленно тасовать карты. Лора, не проследившая, направление его взгляда, погладила Курта по колену.

— А ты не хочешь пойти погулять? Посмотри, как солнце светит.

— Нет, я лучше посижу дома. У меня стреляет в затылке.

— Слушай, Курт, а ты, случайно, не заразился? Может, ты заболеваешь?

— Нет-нет… Наверное, просто давление меняется. Не беспокойся, девочка. А вот ты лучше бы отдохнула, полежала — особенно не активничай, у тебя ведь еще вчера была температура. Я, пока позвоню близким, поздравлю…

Он позвонил маме, двоюродным тетушкам и Дорис, после чего стал смотреть нескончаемый баскетбольный матч, хотя со школьных лет ненавидел баскетбол. На кухне примирившиеся сестры, смеясь, болтали и звенели посудой. Курт прислушивался к их голосам, то благословляя, то проклиная свой визит в Бентли. Он сам не знал, как дожил до вечера: в его жизни еще не было такого нестерпимо длинного, бессмысленного, вытянутого, словно жвачка, дня, почти целиком проведенного перед телевизором.

Уже вечером, переключая каналы, он неожиданно наткнулся на концерт Фрэнка Синатры семидесятых годов, и Лора завопила, что хочет послушать его божественные песни. Когда дело дошло до неизбежных «Странников в ночи», она поинтересовалась, болит ли еще у Курта голова, и, получив отрицательный ответ, потащила его танцевать. Впрочем, идея оказалась неудачной: Лора почти сразу исступленно закашлялась и повалилась на диван.

— Ох, нет, я не могу…

— Ну, разумеется, не можешь! Ты ведь сама еще больна. Утихни.

— Ладно… А ты тогда потанцуй с Санни. Она хорошо танцует.

Лора проявляла несказанную щедрость — вероятно, также памятуя, о его завтрашнем отъезде. В конце концов, в последние часы его пребывания в этом доме она могла себе позволить чуть удлинить поводок.

— Ты не возражаешь, Сандра?

Положив левую руку на тонкую податливую талию, Курт подумал, что это не столько наслаждение, сколько изощренная пытка. Если бы он мог сейчас повести себя как в студенческие годы: танцуя, он сначала касался губами волос девушки, ее нежного ушка, виска, потом пускал в ход руки, потом, когда у нее начинали подгибаться колени, а глаза заволакивало томное марево, бросал танец к черту… Но таскаться, с Сандрой по комнате на глазах у Лоры… Он почувствовал, что просто обязан заговорить, — о чем угодно, лишь бы рассеялись его грезы.

— А ты действительно замечательно танцуешь. Хотя это неудивительно — с твоим-то чувством ритма… У меня даже настроение улучшилось, захотелось радоваться всему доброму и светлому… Вероятно, все дело в «пептидах счастья». Ты знаешь, что это такое?

— Нет, конечно.

— Существует группа пептидных гормонов: эндогенные опиоидные пептиды…

— А можно поменьше терминов? Я все равно не понимаю ни слова. В чем суть?

— Суть в их функции. Они обеспечивают нам обезболивающий эффект и чувство эйфории. Поэтому их и называют «пептидами счастья». А от небольших физических нагрузок — например, нашего кружения по комнате — уровень опиоидных пептидов растет. Кстати, именно поэтому у спортсменов снижена болевая чувствительность…

— Курт, это сверхоригинально, — преподавать во время танца. Но твой метод наверняка способствует лучшему усвоению материала. Его следует запатентовать, ты согласна, Лора?

Лора смеялась, глядя на них с дивана, но ее глаза оставались холодными и настороженными. Внезапно Курт отчетливо понял, что испытывает волк, вынужденный добиваться взаимности волчицы в зоопарке на глазах любопытствующей толпы. К счастью, по окончании песни концерт прервался рекламой, и Курт выключил телевизор. Воскресенье закончилось так же бездарно, как и началось: вторая половина вечера прошла в пустых разговорах; Курт оживился лишь на несколько минут, когда Сандра, помахивая ресницами, словно бабочка крыльями, рассказывала про своих анекдотичных коллег. Едва лишь она умолкла, он вновь погрузился в мутное уныние.

Около одиннадцати Сандра заявила, что невероятно устала от праздничных хлопот и хочет лечь спать пораньше. В очередной раз расцеловавшись, сестры разбрелись по комнатам. Уже наверху Курт еще немного поболтал с Лорой: он романтически поведал, какие изумительные старые здания видел во время прогулок, она прозаически проинформировала его, что в них находится сейчас. Когда Лора выключила свет, он ощутил свободу — не абсолютную и хмелящую, а свободу узника, предоставленного наконец, самому себе в одиночной камере. Лежа на спине, он заново переживал свой танец с Сандрой, вспоминал их обоюдно-обжигающие прикосновения и задыхался от тоски и вожделения, в котором постепенно растворялись его морально-нравственные принципы, осмотрительность, боязнь разоблачения. В конце концов, он не выдержал. Убедившись, что Лора крепко спит, он вылез из-под одеяла, накинул халат и в темноте, на ощупь, босиком двинулся к лестнице.

Внизу было непривычно тихо. Курт подошел к двери в комнату Сандры и остановился перед ней, пытаясь унять барабанный бой собственного сердца, и не решаясь постучать. Вдруг ручка сама повернулась, и в проеме растворившейся двери перед ним в своей обычной белой шали возникла Сандра — сейчас еще более, чем вчера, похожая на расплывчатый полупрозрачный призрак.

— Я слышала скрип ступенек и твои шаги. — Она говорила едва различимым шепотом, но очень четко и твердо. — Иди обратно, Курт, Лора может проснуться.

Он продолжал стоять перед ней, чувствуя, как его босые пальцы потихоньку леденеют на холодном паркете.

— А я не могу заснуть. Просто не могу… — Внезапно он ясно понял всю бесплодность и пошлость своей затеи. Нестерпимо было даже представить, как он вламывается к ней в спальню, дабы безо всяких вступлений предаться беззвучной (чтобы не разбудить Лору) страсти. — Я только хотел тебя увидеть. В последний раз, пока мы еще не стали родственниками. Как все глупо… Я же понимаю — я не должен… Я понимаю…