Вьюга юности - Ксения Беленкова

Саша смотрела на бабушку, которая прятала вздрагивающие плечи в пушистом платке, и понимала, что не испытывает больше никакой злости. Она ушла куда-то и казалась теперь забытым страшным сном. Теперь Саша не сомневалась, что ее здесь любят, а всякая ложь была призвана лишь уберечь, как можно дольше сохранить нерушимым ее совершенный мир.

– И вовсе я не сержусь, – сказала тогда Саша, запивая молоком маленького ежика, что застрял в горле и драл его своими иголками. – С чего это я буду сердиться? Просто было непонятно… и обидно.

А потом не выдержала и разревелась, как маленькая.

– Прости нас, родная, – шепнула бабушка.

Тогда Саша схватила ее в охапку и уткнулась носом в теплый платок. Они все сидели, всхлипывая и успокаивая друг друга, пока сон не начал слеплять их и без того тяжелые веки. Все это было так непросто, и Саша не взялась бы теперь утверждать, как повела бы себя она в этой сложной ситуации. В ту ночь впервые в жизни Саша сама уложила бабушку спать. Бережно укрыла ее одеялом, точно ребенка, и еще долго сидела возле постели, пока не услышала ровное дыхание спящего человека. А потом потихоньку выскользнула из комнаты и пошла к себе. В доме было темно и тихо. Саша пробиралась сквозь эту темноту и была рада ей, как спасительному убежищу, в котором можно было спрятать свою слабость…

Этой ночью Саше приснился необыкновенный сон: будто Павел Львович стоит на высоком холме под низким небом, улыбается и машет ей рукой. Художник был юн и свеж: вовсе не такой усталый и измученный, как в последние дни. Но больше всего удивляло даже не его помолодевшее лицо, не крепкое тело; самым большим чудом была его одежда! Сшитая из лоскутов картин, она хранила в себе и зелень лета, и белизну зимы. Яркие ягоды клубники рассыпались по воротнику, а брюки утопали в снегах. Саша даже разглядела на одном рукаве трубу их собственного дома. Дым из этой трубы клубился по плечу и таял где-то в облаках возле солнечного кармана. Картины жили на художнике, постоянно сменяя одна другую. Лето облетало осенью, а зима текла весенними ручьями. Иногда времена года словно играли друг с другом: из сугробов прорастали яблони в цвету, а капель стучала по золотым листьям. Там были истринские улицы и дворы, река, бегущая меж холмов, леса и поля – все это жило в одежде Павла Львовича, нарисованное, но как живое. А он все улыбался и махал рукой…

Проснувшись, Саша поняла, что тоже улыбается ему в ответ. Она выглянула в окно – над Истрой стоял ясный день, и солнце играло лучами на морозных узорах стекла, поддразнивая – просыпайся, конец каникулам!

Вчера вечером родители вернулись из Индии, и уже сегодня папа должен забрать ее в суетную Москву, где ждут школьные будни. А Людка обязательно завалит последними сплетнями: расскажет о кинопремьерах и посадит на какую-нибудь модную диету – после праздников всегда тяжело застегивать старые добрые джинсы. Ой, а помирилась ли она с Максом? Наверное – да, раз не звонит ей последние дни. Сашу кольнула совесть: надо же было так погрязнуть в своих делах, что проблемы подруги совершенно вылетели из головы. Сейчас вся московская жизнь казалась Саше такой странной и чужой – словно она провалилась в дыру между прошлым и будущим и не знала, в какую сторону теперь выбираться…

За завтраком бабушка старалась, как могла, будто хотела откормить внучку до следующего лета. Ароматы выпечки гуляли по дому, полностью изгоняя мысли о каких-либо диетах – последние дни каникул всегда самые вкусные. И устоять перед домашними лакомствами ну совершенно невозможно!

Бабушка, подкладывая на стол выпечку, хитро поглядывала на внучку и будто бы себе под нос размышляла:

– А мы-то думали, ты из-за Никиты к нам на каникулы подалась. Но как этот принц ни придет, ты все прячешься. Обиделась на то, что он с другой водился? Брось, больно много-то у него еще ума…

Саша сделала вид, что поперхнулась, и, кашляя, убежала от разговора в свою комнату. Не хватало еще пускаться в рассказ о том, как она променяла «принца» на «пажа». То, что произошло между ней, Никитой и Димкой, пока никого не касалось. Есть вещи, которые надо хранить при себе до того времени, пока они не окрепнут и не обретут отдельную, самостоятельную суть. И Саше еще предстояло с этой сутью разобраться. Сейчас она впервые стала немного понимать маму, которая боялась расстаться со своим секретом, позволив ему разгуливать отдельно от нее, меняя чужие жизни и судьбы. Пока Саша предавалась тайным размышлениям, из своей комнаты бодро выскочил Миша.

– Грядут перемены! – выкрикнул он и застучал ладонями по столу.

– Артист, – засмеялась бабушка. – В чем дело-то?

Поняв, что внимание бабушки переключилось и ее не станут преследовать расспросами, Саша потихоньку вернулась в гостиную, где ликующий Миша рассказывал о своих великих перспективах.

– Тут такая история произошла, милые дамы. – Он с азартом уплетал завтрак. – Звонит мне вчера одна загадочная особа. И что, вы думаете, она мне предложила?

Миша обвел слушательниц победоносным взором. Бабушка застыла с чашкой в руках, Саша закусила губу и промолчала – пусть братик насладится коронной речью.

– Ваши скульптуры, говорит, сногсшибательны! – Миша не сдержался и захихикал. – Хочу, говорит, сделать заказ на несколько таких скульптур к Старому Новому году. Богачка, судя по всему! У нее какой-то прием намечается и надо поразить гостей. И живет совсем рядом – на другом берегу Истры. Представляете, эта дамочка цены называет в тысячи долларов за крупную скульптуру, типа той пары, что стоит на холме в парке! И не думал, что моя работа может столько стоить. Но главное еще впереди…

Миша замолчал, пережевывая пирожок и выжидая.

– Говори уже, искуситель, не томи! – Бабушка безуспешно старалась принять грозный вид.

– Вчера вечером я встретился с этой заказчицей, – хитро прищурившись, Миша взял последнюю паузу. – Вы не поверите, но это девушка моей мечты! И я добьюсь ее, черт возьми!..

Не желая выслушивать женские причитания и вполне насладившись повисшим молчанием, Миша выскочил во двор. В распахнутую дверь было видно, как он зачерпывает руками снег из сугроба и умывает лицо. А солнце тут же осушает его своими лучами…

Бабушка вышла на крыльцо и все смотрела на Мишу, как-то очень серьезно. А когда он вернулся в дом, тихо произнесла:

– Миш, ты же теперь знаешь правду, да? Мне Саша все рассказала.

И они замолчали. Миша не шпарил словами, а лишь замер на месте, как ледяной. Тогда бабушка прижалась к его груди и заговорила сама:

– Я же твоя бабка, понимаешь?

Тогда Миша почему-то начал покашливать, хотя вряд ли успел простудиться. А потом хрипло ответил: