Без пощады - Александр Зорич

Но Таня переоценила «нервность» Мирослава.

Как выяснилось совсем скоро, он даже не заметил, что Таня уезжала.

«Видишь ли, так много дел было… А я еще тут прихворнул, заказчики обсели как мухи… В общем, мне было не до того. Но ты же не злишься на меня, моя Снегурочка?» — заискивающе заглядывая в Танины глаза, спросил Мирослав, сама святая простота.

Я так люблю тебя, а ты меня не так,так как-то, средненько, неважно, на трояк, —

вспомнилось Тане из Кибирева. 

Отгремели защиты дипломов, омылись в фонтанах ординарного шампанского «отходные» студенческие вечеринки.

Благополучно сошли буянам с рук многочисленные безобразия, учиненные на Любиной свадьбе друзьями жениха, теперь уже полноценными лейтенантами-подводниками…

Люба, с горем пополам получившая «абсолютно синий», то есть напрочь лишенный пятерок диплом преподавателя фарси, улетела вместе с мужем на Грозный.

Таня же осталась в знакомой комнате в обществе Эйнштейна и Вималананды Смашантары.

Впрочем, скоро комнату предстояло покинуть и ей — на пороге стояли вступительные экзамены. А значит, какой-нибудь способной девчонке из Бишкека или Благовещенска наверняка потребуется дармовая жилплощадь.

Куда ей съезжать, Таня так и не решила.

Если ее возьмут в аспирантуру, она переберется в другое общежитие — аспирантское.

А если не возьмут? Тогда… тогда придется снимать квартиру.

Но от мыслей о ценах на жилплощадь в Кенигсберге Тане делалось дурно. Да, теперь у нее были деньги. Но тратить их таким вот неромантичным способом ей отчего-то совершенно не хотелось. Тане представлялось, что сумма эта была пожалована ей дедушкой и судьбой не зря, а с какой-то важной, совершенно нетривиальной целью.

Еще хуже Тане делалось от мыслей о том, что квартиру для съема требуется тщательно и долго подыскивать. Объявления, квартирные хозяева, текущие краны… В общем, тоска-а!

С аспирантурой пока было неясно.

— Я бы тебя с радостью взял, Танюшка, — вполголоса говорил ей профессор Шаровцев, плотно затворив за собой дверь кабинета. В голосе его звучали виноватые интонации. — Но в этом году нам сократили количество аспирантских мест. Их теперь всего два! Причем из этих двух — одно заочное! Боже мой, до чего же мы докатились! В прошлом-то году их было четыре! А в позапрошлом — шесть! Что будет с нашей наукой?

— Но ведь по аттестату я все равно попадаю… У меня же самый высокий балл на потоке — после Жени Филимонова… — осторожно сказала Таня.

— Баллы — это хорошо… — Шаровцев опустил глаза и заерзал в своем кожаном кресле. — Но есть еще другие соображения…

— Какие это соображения?

— Эх… На твоем месте, Танюша, я бы годик подождал… Устроился бы куда-нибудь на работу…

— То есть у меня нет шансов попасть в аспирантуру в этом году? — Таня с трудом сдержала слезы. Ведь мечтой о настоящей научной карьере — ею одной — она жила, без преувеличения, два последних года! Она видела себя блистательным лектором, строгим экзаменатором, знаменитым ксеноархеологом, именем которого назван какой-нибудь сногсшибательный артефакт… И учебник «Древние инопланетные цивилизации» под редакцией Татьяны Ланиной ей тоже снился иногда ночами.

— Зачем же так грубо — «нет шансов», — уклончиво ответил Шаровцев. — Я же не говорил, что шансов нет! Шансы — они всегда, как говорится, есть…

— Но документы можно не подавать, — траурным голосом отозвалась Таня.

— Отчего же — подавай! Почему бы не подать?! Но я бы на твоем месте поискал работу…

Таня уходила из кабинета Шаровцева на подкашивающихся ногах. Пожалуй, чувствовала она себя куда хуже, чем когда-то в екатерининском Парке культуры и отдыха имени К. Шульженко после семи заездов на «Бодролете».

Итак, в аспирантуру ее не берут — как и предрекали злые языки, чтоб им всем отсохнуть!

И не потому, что глупа или плохо успевала.

А потому, что племяннице ректора, блистательной девице Ие Валькиной, вдруг захотелось посвятить себя науке. А второе, заочное, место еще полгода назад застолбили за каким-то рабочим, отличившимся в дальней экспедиции на окраины Тремезианского пояса. Он отыскал и атрибутировал целое кладбище, где были захоронены и не люди, и не клоны, и не чоруги, а какие-то доселе неведомые ксенологии жабернодышащие уроды в примитивных титановых скафандрах. Конечно, человеку, сделавшему такое эпохальное открытие, грешно не бороться за научную степень. Тем более что за первооткрывателя ходатайствовал сам Директор Культуры товарищ Ким.

Тот факт, что ее единственного конкурента на аспирантское место, Женю Филимонова, Шаровцев тоже в аспирантуру не взял, Таню нисколько не утешал.

Филимонов в отличие от нее был коренным кенигсбержцем. И ждать своего счастливого билета он мог прямо у себя дома, промеж джакузи и криосауны. Хоть год, хоть три. Благо денег хватало. Филимонов происходил из семьи потомственных рабочих «Балтийского Арсенала», а чем там заняты — все догадывались.

Что же получила Татьяна Ланина после окончания университета — не считая диплома?

Жилья у нее не было. Видов на работу — тоже (от распределения она как вошедшая в первую пятерку по успеваемости имела право отказаться и этим правом воспользовалась).

Возможность продолжать учебу в аспирантуре ей тоже, как выяснилось, пока не светила…

— Имей в виду, Ланина, — строго сказала комендантша общежития. — Завтра вечером чтобы комнату сдала! А то мне из-за тебя еще влетит! За притонодержательство!

Добравшись до комнаты, ставшей за пять лет почти родной, Таня легла на кровать лицом вниз и заплакала.

Слишком уж много неприятностей в один день.

После встречи с Шаровцевым она, поддавшись порыву, отправилась прямиком к Мирославу. У Тамилы, как назло, была репетиция, а Таня остро нуждалась в утешении (проще говоря, ей невероятно хотелось, чтобы кто-то родной и близкий назвал Шаровцева мудаком, а ее — заинькой). Она запрыгнула в маршрутное такси и поехала на Льва Толстого.

Нужно сказать, она нечасто бывала у Воздвиженского после шести вечера. А потому чувствовала себя неуверенно.

Телефон студии Воздвиженского был временно заблокирован за неуплату (впрочем, это случалось и раньше, так что Таня не удивилась). Но она сердцем чувствовала: Мирослав дома! Должен быть дома! Тем более что окно его кухни приветливо светилось, из него даже доносились приглушенные звуки музыки.

Глядя на это окно, Таня умиленно улыбнулась. Ей вдруг подумалось, что скорее всего Мирослав, прознав о ее неприятностях, предложит ей пожить вместе с ним в студии хотя бы недельку, пока она не снимет свою, отдельную квартиру… А может быть, никакую квартиру ей и снимать-то больше не придется? Может быть, настало время им с Мирославом что-то решить?

Таня несмело надавила на кнопку звонка и принялась ждать.

Ей долго не открывали, хотя из-за двери по-прежнему доносились обрывки шлягеров.

«В душе он, что ли?» — подумала Таня и позвонила еще раз.

Наконец дверь распахнулась, и на пороге показался Воздвиженский. Его волосы были всклокочены, он запахивал халат.

— Таня? — Мирослав выглядел таким удивленным, словно не видел ее целый месяц. — Что случилось, Таня? — спросил он каким-то не своим, чужим голосом.

— Понимаешь, Мирослав… Меня не берут в аспирантуру. — Таня печально шморгнула носом. — И еще меня завтра выгоняют из общежития…

Мирослав обстоятельно почесал бороду и скроил недовольную мину. Дескать, «жизнь — дерьмо, я тебе всегда говорил». Однако руку, которая загораживала проход в квартиру, он не убрал.

— Что еще плохого?

— По совету Шаровцева я отправила свои резюме в три научно-исследовательских института. Может, куда-нибудь возьмут… Хотя, откровенно говоря, надежды мало. Количество мест все время сокращается. А ведь университет каждый год ксеноархеологов выпускает…

— Понятненько, — кивнул Воздвиженский и зябко поежился — в подъезде гулял изрядный сквозняк.

— Что, так и будем в дверях беседовать? — с иронией спросила Таня, она тоже успела озябнуть. — Может, хоть чаю попьем? Понимаю, я не вовремя… Но у тебя телефон опять отключили…

— Видишь ли, Танек… Насчет чаю, наверное, не получится… Я тут немного занят с одним товарищем… — замялся Воздвиженский. — Обсуждаем новый альманах, «Рифмованное иномирье». По-моему, ничего название…

— Да я вам не помешаю! Я просто посижу немножечко — и домой, — жалобно пролепетала Таня.

— Помешать-то ты, может, и не помешаешь. Но этот товарищ… он…

Один бог знает, до чего доврался бы в тот день Мирослав, если бы в глубине студии не зашумел портативной ниагарой старенький унитаз и минуту спустя у Воздвиженского за спиной не показалось существо в черных кружевных чулках и белом бюстгальтере. Губы существа были накрашены малиновой помадой, тон в тон к накладным ногтям полуметровой длины. «Как у мумии царицы Шед», — пронеслось в голове у Тани.