История шпионажа - Санш Де Грамон

P. S. Я начала писать стихи на английском. Скоро пришлю тебе несколько».

Письма жены Абеля — пример самопожертвования женщины. Она, кажется, имела представление о том, чем занимается ее муж, и с трудом переносила разлуку. Она рассказывает ему о новостях, домашних проблемах, но за всем этим видна грусть и, может быть, сожаление, что была вынуждена отпустить мужа… «Я хочу жить с тобой для себя», — признается она.

Первое письмо, найденное у Абеля, написано вскоре после его возвращения в США. Страдая от разлуки, его жена пишет:

«После твоего отъезда я заболела. У меня болело сердце. Я плохо сплю и гуляю только на балконе. Иногда я подхожу к твоему инструменту (Абель играл на гитаре) и смотрю на него. Мне становится грустно, хочется снова услышать твою игру. Что касается оставшихся денег, то я попросила отправить основную их часть тебе. Эвелина вышла замуж в конце февраля и с тех пор постоянно говорит, что на свете нет таких мужчин, как ты. Поэтому она не очень сильно любит своего мужа. Ты — лучший для всех нас. И не хмурься, так говорят все, кто тебя знает.

Крепко целую и поздравляю тебя. Попробуй устроить все так, чтобы не откладывать нашу встречу. Годы не будут ждать нас. Как ты себя чувствуешь? Как твой желудок? Береги себя — я хочу жить с тобой для себя».

Следующее письмо, написанное 6 апреля, говорит о том, что Абель не только не потерял дочь, а приобрел еще и сына. Муж Эвелины беспокоится о том, какое впечатление он произведет на своего тестя.

«Мой дорогой!

Я пишу второе письмо — до этого я получила только известия о твоей поездке (поездка в США). Я очень хочу узнать, как твои дела. Как твое здоровье? Я постепенно прихожу в себя. Мне можно поехать на отдых, но я боюсь ехать одна, поэтому я еще не решилась. Как ты мне сейчас нужен. И как хорошо, что мы пока не так сильно нужны тебе. (На самом деле Абель тяжело переживал разлуку с семьей, к тому же он ни с кем не мог обсудить это).

Эвелина работает, в свободное от работы и мужа время она возила меня к врачу, она тоже прошла обследование. Весна у нас снова будет поздняя. До сих пор холодно, сыро, иногда идет снег. Зима была просто ужасной. Я беспокоюсь о цветах. Эвелина говорит, что померзли сливы и в этом году их будет очень мало. Твой тесть… ждет твоего возвращения, а я, хотя и знаю, что это глупо, считаю дни до твоего приезда. Я еще не получила твою посылку… К нам приезжал друг детства… мы много разговаривали, мечтали. Не подведи нас. В целом, вся наша жизнь — ожидание. Именно так, дорогой. Пиши как можно чаще.

Дети, теперь их двое, передают тебе привет. Сын очень беспокоится о впечатлении, которое он на тебя произведет. Он может не понравиться тебе. Крепко целую тебя. Желаю здоровья, удачи, скорейшего возвращения».

21 июня жена Абеля наконец-то получила его посылку, в которой были луковицы гиацинтов. Это письмо говорит о том, что семья Абеля жила гораздо лучше обычных жителей СССР:

«Мой дорогой!

Мы наконец получили твою посылку. Все доставило нам удовольствие, особенно твоя забота и внимание. Мы были рады получить от тебя письмо, в котором ты пишешь, что у тебя все в порядке. Жаль, что ты долго не получал писем от нас (Абель получал письма пачками). Я отправляла тебе несколько. Поздравляю с днем рождения. Мы выпьем за твое здоровье и за скорое возвращение.

Мы сейчас на даче. Наш сад во многом пострадал. На лучших яблонях, с которых ты в прошлом году снял богатый урожай, сейчас только начали появляться листья. Я все еще сражаюсь с прислугой, новую никак не могу найти… Телевизор работает, но я редко смотрю его. Собака ведет себя хорошо, она ждет своего хозяина.

Я жду мужа, сейчас я чувствую себя более одинокой, чем обычно, потому что помню, что ты пообещал мне перед отъездом. (Возможно, Абель пообещал уйти из разведки после выполнения этого задания). Наш новый повар великолепен, тактичен».

20 августа жена Абеля получила письмо, в котором муж спрашивал ее, получили ли они его посылку.

«Мой дорогой!

Как я рада, что ты получил одно из моих писем. Мы получили посылку в мае. Гиацинты шли слишком долго, и две луковицы пропали. Остальные мы высадили, и они уже прижились. В следующем году они будут цвести. Это будет напоминанием о тебе. Мы считаем каждый уходящий месяц, помни об этом».

В своей заключительной речи Томпкинс сказал, что Абель хорошо выполнял свою работу: «Это превосходный шпион, профессионал своего дела. Эта профессия — его призвание. Он знает правила игры, и его семья тоже знает их». Абель на самом деле знал правила, первое из которых говорит, что, если тебя арестовали, ты предоставлен самому себе. У Москвы при упоминании имени Абеля началась амнезия[17].

Во время судебного процесса одним из главных аргументов в оценке обвиняемого стал его профессионализм. Но, по иронии, этим аргументом, каждый в своих целях, пользовались и обвинение, и защита. И прокурор, и адвокат сходились в том, что если Абель был шпионом, то он был настоящим профессионалом.

Донован говорил: «Давайте представим, что этот человек на самом деле тот, кем его считает обвинение. Во-первых, это значило бы, что такой человек должен служить своей стране, выполняя опаснейшую миссию. В нашей армии такие поручения даются только самым отважным, самым умным людям». Донован подвергал сомнению показания Родса и Хейханена. Он утверждал, что Абель, человек необычного таланта, был предан двумя отъявленными лгунами и негодяями.

Томпкинс пытался дискредитировать свидетелей защиты и письма, которые Абель получал из дому. Он говорил, что Абеля судят не за его семейные добродетели, а за то, что он был шпионом. На это Донован возражал так: «Международный шпион не может быть против закона, он вне его».

В полдень 23 октября присяжные удалились на совещание. Председателем был Джон Т. Даблин. Он вспоминал, что это дело было очень трудным. Многие симпатизировали Абелю как человеку.

Один из присяжных сказал: «Если бы я искал шпиона, я бы остановился именно на таком человеке». Однако они чувствовали, что доказательства были слишком очевидны. Даблин, понимая, что открытое голосование может привести к тому, что кто-нибудь застенчивый проголосует не так, как хочет, предложил провести закрытое голосование. Когда после голосования он стал разворачивать листочки бумаги, то на одном из них увидел: «не виновен». В итоге Абеля признали виновным одиннадцать присяжных. Такая же ситуация описана в пьесе и воссоздана в фильме «Двенадцать рассерженных мужчин», рассказывающих о том, как один член суда присяжных сумел убедить остальных признать невиновным убийцу. В деле Абеля такого не случилось.

Человек, который написал «не виновен», сомневался в том, что удалось доказать первый пункт обвинения: заговор с целью передачи секретной информации Советскому Союзу. Он попросил еще раз изучить некоторые показания, в частности показания о «Квебеке». Но начался обеденный перерыв, и присяжные вернулись к рассмотрению дела только в 14.20. Они изучили дело «Квебека», что убедило сомневавшегося. Снова говорили о жалости к подзащитному, но ничто не могло пошатнуть убежденности судей в том, что они имеют дело с профессиональным шпионом. Присяжные презрительно отзывались о Хейханене и Родсе, но тем не менее они были убеждены, что на суде те сказали правду.

Не произвели впечатления и те свидетели, которые говорили о характере и репутации Абеля, потому что, как отмечал Даблин, эти свидетели говорили о другом человеке. Они знали застенчивого, мягкого художника, которого звали Голдфус. А показания они давали о высококлассном шпионе Абеле. Все было похоже на ошибку в опознании личности.

Присяжные знали, что адвокаты Абеля сделали все, что было в их силах, но этого оказалось мало. По их мнению, даже судья Байерс старался быть объективным. Не было во время суда и эмоций, о которых постоянно говорило телевидение.

После трех с половиной часов совещания присяжные вынесли вердикт «виновен по всем пунктам». Абель выслушал вердикт стоя. Он вышел из зала суда с высоко поднятой головой. Ничто в его облике не говорило о поражении.

Приговор не был вынесен до 15 ноября, в это время Донован написал судье Байерсу письмо, которое в свете дальнейших событий звучит как пророчество. Принимая верность вынесенного присяжными вердикта, адвокат в то же время перечисляет причины, по которым Абеля нельзя приговаривать к высшей мере наказания. Он писал, что оправданием приговора к смертной казни обычно становится то, что это средство устрашения, но, по его мнению, это не может остановить советскую разведку. Кроме этого, вынесение подобного приговора необходимо было обсудить с правительством США, чтобы предусмотреть возможные последствия для граждан США, находящихся на территории СССР. Говоря об этом, Донован намекал на американских агентов, работающих в Советском Союзе, и других граждан США, которые отбывают наказания в советских тюрьмах.